Констатация.
И всё же она уловила в нём больше, чем холодный расчёт.
— А если это ловушка? — спросила Елизавета.
— Тем более я поеду с вами.
Она молчала, глядя на него. Принять помощь значило приблизить человека, которого она ещё не понимала. Отказаться — остаться на месте, где уже показали, как легко сюда войти. Выбор, на первый взгляд, был между риском и риском. Но некоторые риски хотя бы позволяли идти вперёд.
— Мне нужно переодеться и закрыть лавку, — сказала она наконец.
— У вас есть десять минут.
— Вы распоряжаетесь в моём доме?
— Нет. Просто через десять минут я сам начну этим заниматься, а вам это вряд ли понравится.
Она удержалась от улыбки с трудом. И почти рассердилась именно на это. Не время было замечать, что его упрямство слишком легко вступает в спор с её собственным.
Параску она отпустила на удивление просто: та, увидев князя у двери, тут же стала тише и даже попыталась присесть в неуклюжем подобии почтительного реверанса. Но в глазах её мелькнул такой быстрый, цепкий страх, что Елизавета отметила это сразу. Не восхищение знатным господином. Не обычная тревога бедной женщины при виде дворянина. Страх быть замеченной.
— Сегодня лавка откроется позже, — сказала Елизавета. — Придёшь к полудню.
— Как скажете, барышня, — отозвалась Параска, не поднимая глаз.
Слишком покорно.
Князь ждал у входа, пока она надевала тёмное шерстяное платье и тёплый плащ. В его молчании не было нетерпения — только внимание. Это внимание чувствовалось почти физически. Когда она вышла, он бросил короткий взгляд на её запястье, где уже проступил синяк, и отвернулся прежде, чем это могло стать неловкостью.
Экипаж действительно был без герба и без свиты. Скромнее, чем следовало ожидать от Оболенского. Внутри пахло морозом, кожей и дорогим табаком, не приторным, а сухим. Они сели друг напротив друга. Колёса тронулись, и аптека на Гороховой исчезла за серым стеклом.
Дорога заняла всего несколько минут, но за это время молчание успело сменить форму. Вначале оно было настороженным, потом — деловым, а затем начало становиться чем-то третьим: тем пространством, где двое уже понимают, что каждый из них думает не только о деле, но и о другом человеке в нём.
— Вы не похожи на женщину, которая полезет на человека с ножом из-за тетради, — сказал Алексей Оболенский, глядя не на неё, а в окно.
— А вы не похожи на человека, который станет обсуждать это в экипаже.
— Значит, ночь была действительно скверной.
— Вы опасаетесь за меня или за то, что я могу узнать?
Теперь он всё-таки повернулся к ней.
— Я опасаюсь беспорядка в деле, где и так слишком много теней. А за вас… — Он чуть заметно помедлил. — За вас мне приходится опасаться хотя бы потому, что убийца, по-видимому, считает вас частью этой истории.
Не признание. Не любезность. И всё же сердце у неё отозвалось быстрее, чем следовало.
Дом на Гороховой, семнадцать, оказался трёхэтажным, с лавкой на первом этаже и выцветшей вывеской: «Фарфоръ и стекло. М. Беккеръ». В окне стояли чайные пары, кувшины, блюда, статуэтки пастушек под стеклянными колпаками. Обычная торговля. Убедительная в своей обыденности.
Хозяин лавки, сухой немец с идеальной проборкой и тёплыми пальцами, сразу узнал князя, но из всех сил постарался этого не показать. Елизавету он окинул профессиональным взглядом торговца, который оценивает не только платье, но и степень намерения что-то купить.
— Сударь, сударыня, чем могу служить?
— Нас интересуют особые заказы, выполненные для дома Оболенских в последние месяцы, — сказал князь.
Господин Беккер моргнул.
— Особые… заказы?
— Фарфоровые флаконы. Возможно, кофейные чашки. Может быть, небольшие аптечные сосуды с ручной росписью или семейным знаком.
Немец развёл руками.
— Я простой торговец, ваше сиятельство. У меня много покупателей.
— И очень хорошая память на тех, кто платит наличными и просит без записей, — мягко заметила Елизавета.
Беккер посмотрел на неё уже иначе. Не как на даму, а как на участницу опасного разговора. Он замялся.
— Я не нарушаю приличий дома своих клиентов.
— Мы не просим вас нарушать приличия, — сказал князь. — Мы просим вас не мешать делу о смерти моей тётки.
Последние слова изменили всё. Беккер побледнел едва заметно, но достаточно.
— Прошу за мной, — сказал он тише.
И повёл их не в мастерскую, а в узкую заднюю комнату, где на столе стояли ещё не упакованные сервизы, коробки со стружкой и несколько фарфоровых флаконов разных форм. Здесь пахло пылью, лаком и чем-то тонким, почти цветочным — остатком духов, которыми когда-то наполняли красивые пустоты.
— Для дома Оболенских действительно заказывали партию, — признался он, не глядя в глаза. — Не весь дом. Лично старая княгиня. Небольшие сосуды под настои. И кофейный прибор. Просила, чтобы внутренняя глазурь была особой.
— Особой как? — спросила Елизавета.
— Более плотной. Чтобы состав не вступал в реакцию с обычной поверхностью. Я не химик, сударыня. Мне дали указание, я исполнил.
Она почувствовала, как внутри всё натянулось.
— Кто дал указание?
— Не княгиня. Молодой человек от неё. Приходил дважды. Очень вежливый. Лицо я бы узнал.
— Он из дома? — спросил князь.
— Возможно. Но не лакей. И не управляющий. Скорее… — Беккер запнулся. — Кто-то, кому доверяли.
Елизавета подошла к столу. Среди флаконов стоял один — узкий, белый, с тонкой синей росписью по плечикам и крошечным гербом у основания. Ничего примечательного на первый взгляд. Обычный красивый сосуд для дорогой смеси.
— Можно? — спросила она.
Беккер кивнул.
Флакон оказался лёгким. Она поднесла его к окну, поворачивая так и сяк, чтобы поймать свет на глазури. На внутренней стороне, у самого горлышка, виднелся тончайший желтоватый след — не пыль, не случайная грязь. Что-то засохшее, въевшееся в блеск.
— Вы их мыли? — спросила она.
— Перед выставкой — да. Но этот был возвращён вчера поздно вечером. Я не успел.
Князь шагнул ближе.
— Возвращён кем?
— Женщиной в чёрной вуали.
Тишина, которая после этих слов повисла в комнате, была не пустой, а наполненной совпадениями.
Елизавета подняла глаза на Алексея. Он уже смотрел на неё. Оба подумали об одном и том же.
Та самая женщина у Мойки. Та самая женщина у аптеки.
— Зачем она вернула флакон? — спросил князь.
— Сказала, что в доме больше нет нужды в лишнем сосуде. И просила никому не говорить, что заказ шёл через неё. Я не стал спорить.
— Вы приняли его обратно? — в голосе Алексея прозвучало не раздражение, а почти ледяное недоумение.
— Она платила наличными.
Елизавета уже почти не слушала. Она осторожно поднесла флакон ближе к лицу и вдохнула.
Запах был слабее, чем на ложке у постели
