княгини, но тот же. Сладковатый. Вкрадчивый. Слишком чужой для обычного аптечного настоя. И внутри этого следа она различила ещё одну ноту — ту самую, едва уловимую, что исходила от открытой банки в аптеке в первую ночь.
— Это не из обычного заказа, — тихо сказала она.
— Вы уверены? — спросил князь.
— Настолько, насколько можно быть уверенной без лаборатории и нескольких часов работы. Такой след не должен оставаться в сосуде для безобидных капель. И глазурь здесь действительно особая. Кто-то заранее знал, что состав будет сложным.
Беккер судорожно сглотнул.
— Сударыня, я не хочу неприятностей.
— Они у вас уже есть, — сказал Алексей Оболенский, не повышая голоса. — Кто дал вам рисунок герба?
— Его приносила сама княгиня. Но флаконы забирала не всегда она. Два раза — женщина в вуали. Один раз — молодой господин. Ещё раз — девушка из аптеки…
Елизавета почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Какая девушка?
— Темноволосая. Строгая. В сером плаще. Очень похожа… — Беккер беспомощно посмотрел на неё. — Простите, сударыня. Похожа на вас.
Значит, Лиза действительно приходила сюда. Не как случайная посыльная. Как часть цепочки.
Князь перевёл взгляд с Беккера на Елизавету и ничего не сказал. Но в этом молчании было достаточно, чтобы она ощутила, как хрупко теперь держится их и без того шаткое доверие.
— Вы храните книги заказов? — спросила она.
— Не все. Только квитанции.
— Покажите.
Беккер колебался не больше секунды. Он слишком явно понимал, что правда уже вышла за пределы его лавки.
Через несколько минут на столе перед ними лежала тонкая книга записей. Елизавета быстро листала страницы, отмечая даты, суммы, условные описания товара. И почти сразу увидела то, от чего в груди стало тесно.
Заказ на партию флаконов для дома Оболенских был оформлен не напрямую. В графе плательщика значилось: «Л. В.» И рядом — знакомый круг с точкой.
— Лиза Воронцова оплачивала эти заказы, — сказала она.
— Или кто-то пользовался её инициалами, — отозвался князь.
— Вы сами в это верите?
— Нет.
Его честность опять оказалась неудобной.
Елизавета закрыла книгу и посмотрела на флакон в своей руке. На гладком белом фарфоре, почти у самого донца, под слоем тонкой синей росписи была едва заметная неровность — как будто краску наносили второпях или поверх уже сделанной метки. Она провела ногтем. Лак чуть шершавился.
— Посмотрите, — сказала она.
Князь взял флакон из её рук. Их пальцы на миг коснулись друг друга — незначительно, случайно, но от этого прикосновения по телу прошёл слишком ясный отклик, совсем не к месту в тесной комнате с чужими квитанциями и запахом смерти.
Алексей тоже заметил шероховатость.
— Что это?
— Скрытая метка. Или попытка её закрыть.
Она забрала флакон обратно, поднесла ближе к свету и, чуть изменив угол, увидела под синим орнаментом тонкую букву. Не герб. Не фабричное клеймо. Русская прописная «В».
Не Воронцова. Не обязательно. Но именно это первым пришло в голову.
— Кто расписывал партию? — быстро спросила она.
Беккер развёл руками.
— Мастер уехал три дня назад. В Кронштадт, к сестре. Но орнамент не его. Последнюю отделку вносили уже после выдачи. Кто-то сам.
Елизавета медленно поставила флакон на стол.
Значит, сосуд не просто использовали. Его пометили. Либо как знак для своих, либо как предупреждение, либо как способ различать составы там, где наружный вид должен был оставаться одинаковым.
Князь смотрел на флакон так, будто видел в нём не вещь, а зацепку за человека, который годами ходил рядом.
— Мы забираем это, — сказал он.
— Я не могу… — начал Беккер.
— Можете, — оборвала Елизавета. — Потому что если этот след подтвердится, он связан со смертью княгини.
Беккер сник окончательно.
Когда они вышли из лавки обратно в зимний день, воздух показался резче, чем прежде. Город шумел как обычно — колёса, голоса, дворники, редкий собачий лай, — но для Елизаветы всё это уже отодвинулось. В руках у неё был завёрнутый в бумагу фарфоровый флакон, слишком лёгкий для того веса, который теперь приобрёл.
— Вы знали, что Лиза бывала у фарфоровщика? — спросила она, когда они остановились у экипажа.
— Нет.
— И всё же вы не удивлены.
— Удивлён, — сказал князь. — Но не настолько, чтобы это меня остановило.
Он помог ей подняться в экипаж. На этот раз движение было безупречно вежливым и одновременно удивительно осторожным, словно он помнил о её синяке лучше, чем она сама.
Когда дверца захлопнулась, он сел напротив и несколько секунд молчал.
— Вы понимаете, что теперь выглядите не только свидетельницей, но и участницей? — спросил он наконец.
— Это я поняла ещё ночью, когда ко мне влезли за тетрадью.
— Нет. Теперь — официально. Есть квитанция с инициалами Лизы. Есть фарфоровщик, который её узнал. Есть тайные заказы для моей тётки. Если эта цепь всплывёт до того, как мы поймём её смысл, вас сделают удобной виновной.
— А вас?
— Меня — нет. Но могут сделать удобным наследником.
Он произнёс это так спокойно, что Елизавета на секунду перестала дышать.
Вот оно. То, что до сих пор стояло за его холодом. Он не только искал убийцу. Он сам уже находился под прицелом подозрения, пусть пока и невысказанного.
— Вы выиграли от смерти княгини? — спросила она.
Вопрос был грубее, чем дозволял приличный разговор. Но он не моргнул.
— Возможно. Именно поэтому мне нужен настоящий убийца, а не удобная версия.
— И вы ждёте, что я поверю вам на слово?
— Нет. Я жду, что вы будете достаточно умны, чтобы не верить никому на слово, включая меня.
Экипаж тронулся. Флакон лежал у неё на коленях, завёрнутый в бумагу. Она чувствовала его форму даже через ткань перчаток.
— Мне нужно проверить след, — сказала Елизавета. — Не обещаю точного ответа сразу, но я смогу понять хотя бы класс состава.
— В аптеке?
— Да.
— Одной вам нельзя.
— Вы собираетесь поселиться у меня за ширмой?
Он впервые за всё время по-настоящему усмехнулся. Очень коротко. Почти незаметно. Но от этого его лицо неожиданно утратило часть жёсткости, и именно это оказалось опаснее любой сухой любезности.
— Нет, — сказал он. — Я просто пришлю человека у двери.
— Из ваших?
— Из тех, кому пока доверяю.
— С каждым часом это звучит всё менее убедительно.
— Для меня тоже.
Они замолчали. За окнами проплывал Петербург — зимний, строгий, равнодушный к частным трагедиям. Елизавета смотрела на серые фасады и вдруг ясно поняла, что её больше не мучает главный ужас первых часов: невыносимая невозможность происходящего. На его месте возникла другая, более опасная ясность. Она уже не просто выживала в чужом времени. Она начала в нём действовать.
Экипаж остановился у аптеки.
Но
