ошиблась, либо скомпрометировала себя сама.
— Я поеду, — сказала она.
На этот раз в его взгляде скользнуло не удивление, а что-то более сложное — мрачное уважение. Оно исчезло почти сразу, но она успела его заметить.
— Тогда у нас мало времени, — сказал он. — Переоденьтесь. В доме сегодня поминальный приём. Родня съезжается с утра.
— Поминальный приём?
— Моя тётка умерла княгиней. Даже смертью такого рода невозможно закрыть двери перед теми, кто хочет оценить мебель, наследство и чужое горе.
Это было сказано без ожесточения, но с такой усталой ясностью, что Елизавете впервые захотелось спросить не о деле, а о нём самом. Вместо этого она ушла за ширму в жилую часть.
Платье выбрала самое сдержанное из тех, что нашлись у Лизы: тёмно-серое, шерстяное, без украшений. Волосы собрала строже обычного, чтобы скрыть дрожь в пальцах за деловитостью. Перед зеркалом задержалась всего на мгновение. Лицо Лизы Воронцовой смотрело на неё всё так же внимательно и чуждо, но теперь в этой чуждости уже было меньше паники. Скорее договор. Ты даёшь мне тело и имя, подумала она. А я попробую вытащить нас обеих.
Когда она вышла, князь стоял у стойки и листал не тетрадь, а обычную книгу продаж, оставленную на виду. Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло то короткое мужское молчание, которое упрямее любого комплимента. Елизавета почти рассердилась на себя за то, что заметила это.
— Готовы? — спросил он.
— Нет. Но еду.
На этот раз экипаж был уже не скромным. У ворот дома Оболенских стояли кареты, сани, слуги с фонарями, две дамы в трауре спорили с дворецким о том, кто их видел последним из живых родственников покойной. Фасад, ещё вчера казавшийся просто величественным, сегодня выглядел как сцена, на которой кто-то слишком опытный поставил представление о скорби для дурно воспитанной публики.
Елизавета вышла под руку князя только на последних ступенях. Не потому, что попросила. Потому что мрамор был обледенелым, а у него, кажется, уже вошло в привычку помнить о её недавней слабости лучше, чем следовало бы.
В передней пахло воском, мокрой шерстью, дорогими духами и сдержанной ненавистью.
Это ощущение возникло почти сразу и оказалось удивительно точным. Здесь никто не кричал. Никто не устраивал сцен. Но каждый второй голос звучал так, будто за вежливыми словами держали наготове нож.
Их встретила та же пожилая дама, которую Елизавета видела в первую ночь у окна. Сегодня она была в чёрном шёлке, с кружевным платком и опухшими глазами, но плакала уже иначе — не так, как женщина, у которой горе срывает голос, а так, как человек, привыкший, что на него смотрят.
— Алексей, — проговорила она, едва заметно побледнев при виде Елизаветы. — Ты снова привёл сюда… её?
— Да, тётушка Мария Игнатьевна, — сухо ответил он. — Потому что покойная хотела видеть именно Лизавету Павловну.
— Вчера. В разгаре потрясения. Это не даёт ей права свободно ходить по дому.
— А что даёт это право вам? — спросил он так же ровно.
Мария Игнатьевна сжала губы.
— Я сестра покойной.
— А я её наследник по старому завещанию, которое, как я слышал с утра, теперь вдруг всем особенно интересно.
Вот тут в передней стало по-настоящему тихо. Даже лакеи перестали двигаться так шумно, как до того.
Елизавета не подала виду, что услышала главное. Старое завещание. Значит, слухи уже ходили. И достаточно широко, чтобы даже сёстры покойной вступали в бой без прелюдии.
— Не при посторонних, Алексей, — процедила Мария Игнатьевна.
— Тогда не начинайте при посторонних.
Он не повысил голоса, но женщину это задело сильнее, чем крик. Она отступила в сторону, и путь оказался свободен.
— В библиотеку, — бросил он лакею. — И проследите, чтобы нам не мешали.
— Уже поздно просить, чтобы не мешали, — тихо сказала Елизавета, когда они проходили по коридору.
— Я знаю, — отозвался он.
Библиотека была большой, холодноватой и слишком парадной, чтобы в ней действительно читали. Высокие шкафы, тёмное дерево, шторы в пол, стол у окна, серебряный поднос с нетронутым кофейником. Там их уже ждали.
Мужчина лет пятидесяти, сухой, с аккуратно подстриженными бакенбардами, сидел в кресле так прямо, будто даже траур не имел права нарушить его осанку. Рядом стоял молодой человек — красивый, светловолосый, с усталым лицом и раздражением во рту. Едва Елизавета вошла, оба посмотрели на неё одинаково: как на лишнюю деталь в механизме, который и без того трещит.
— Это Фёдор Николаевич Астахов, поверенный нашей семьи, — сказал Алексей. — А это мой кузен Дмитрий Сергеевич.
— Я помню аптекаршу, — сказал молодой человек прежде, чем поверенный успел кивнуть. — Тётка вызывала её чаще, чем следовало для обычных капель.
Слишком быстро. Слишком раздражённо. Значит, аптекарша его задевала не вчера впервые.
— В таком случае вам проще будет понять необходимость её присутствия, — спокойно ответил князь.
Поверенный сложил руки на набалдашнике трости.
— Необходимость, Алексей Николаевич, понятие подвижное. Сегодня в доме и без того много волнений. К тому же слух о том, что княгиня накануне смерти велела вызвать женщину из лавки, уже разошёлся. Не уверен, что стоит подпитывать его.
— Слухи меня мало занимают, — сказал Алексей. — Меня занимает причина смерти моей тётки и то, почему она собиралась менять завещание.
Вот теперь молчание стало тяжёлым. Дмитрий резко отвернулся к окну. Поверенный, напротив, не шелохнулся, но в его лице впервые проступила осторожность.
Елизавета осталась стоять. Ей никто не предложил сесть. И она, к собственному удивлению, почувствовала не обиду, а ясность: именно так её и хотели держать — на ногах, на виду, без права на равенство. Очень старый способ запугивания. И, как правило, действенный лишь тогда, когда жертва соглашается играть отведённую ей роль.
Она сама взяла стул и села.
Движение было бесшумным, но все трое его заметили.
— Благодарю, — сказала она так, будто приглашение действительно прозвучало.
На лице Дмитрия мелькнуло почти неприкрытое раздражение. Поверенный же, наоборот, впервые посмотрел на неё с интересом.
— Вы говорили о завещании, — произнесла Елизавета. — Значит, княгиня действительно собиралась его менять?
— Это не ваше дело, сударыня, — сразу ответил Дмитрий.
— Если смерть вашей тётки связана с тем, что она собиралась подписать новые бумаги, то как раз моё.
Он шагнул к ней — не опасно, но резко, будто привык брать людей напором.
— Вы здесь слишком смелы для женщины из лавки.
— А вы слишком раздражены для человека, которого это не касается.
Кузен побледнел. Алексей не вмешался. И именно это вмешательство через невмешательство дало ей понять: он наблюдает не только за ней, но и за всеми реакциями в комнате.
Поверенный тихо кашлянул.
— Новое
