Чудодейственная донская весна нахлынула на нас пением жаворонков, первой травой, первыми голубыми и желтыми полевыми цветами. И было радостно и светло на сердце. Что-то еще произошло в жизни такое, что никогда не забудется.
Мы сели в машины, захлопнули дверцы и взяли курс на Ростов.
1972
У ЛЕБЯЖЬЕГО ЯРА
Когда в апреле прошлого года мы вместе с Анатолием Калининым по приглашению Михаила Александровича Шолохова улетали из Ростова в станицу Вешенскую, стояла ветреная погода, предвестница жары и суховеев, напавших прошлым летом на многие южные области.
В этом году весна запоздала. Холодная погода устойчиво стояла на Дону. Перед вылетом из Москвы в теплый воскресный день я позвонил Михаилу Александровичу. На мой вопрос, как он себя чувствует, Шолохов ответил:
— Я-то себя чувствую хорошо… А вот погода подводит. Пятый день пасмурно, а дождя нет. На улице восемь градусов тепла. — В голосе его были тревога и несвойственное ему раздражение. — Позвони из Ростова.
Утром 24 мая уже из Ростова я позвонил в Вешенскую, чтобы поздравить Шолохова, — в этот день ему исполнилось 68 лет. В трубке зазвучал совсем другой, с бодрой, веселой интонацией голос Михаила Александровича:
— Спасибо… Дожди прошли. Что собираешься делать на Дону?
— Несколько дней хочу провести в Цимле.
— Очень хорошо… А когда вернешься, прилетай ко мне.
— Я думал, из Цимлы машиной…
— Дорога за Цимлой плохая… Придется вернуться в Ростов, а оттуда самолетом. Буду ждать.
…И вот вместе с Николаем Козловским на маленьком самолетике ЯК-12, чем-то напоминающем голубую стрекозу, мы летим в Вешенскую. Уже далеко не молодой летчик, со стриженой седой головой, Тимофей Сафонович Смоляков время от времени оборачивается к единственным сидящим за его спиной двум пассажирам и показывает то направо, то налево, приглашая полюбоваться раскинувшейся под крыльями самолета, омытой щедрыми дождями природой. Около двух часов продолжается этот безмятежный, тихий полет. И вдруг появляется белый элеватор и голубовато-свинцовая полоска Дона.
— Приехали, — говорит Смоляков, направляя свою «стрекозу» к небольшому, стоящему среди волнующихся трав дому.
У самолета нас встречает секретарь Шолохова — Зимовнов.
— В пять часов вас ожидает Михаил Александрович, — говорит он. — Сейчас он отдыхает…
Когда-то, лет тридцать пять назад, впервые оказавшись в станице Вешенской, потрясенный каким-то особым, своим, не похожим ни на что другое верхнедонским укладом казачьей жизни, я написал стихи «В станице Вешенской», посвященные Михаилу Шолохову. Там были такие строки:
Войдешь в станицу — старая она…
Спешат в сельпо казачки в полушалках.
Все незнакомые, и это жалко…
Узнать бы мне прохожих имена!
Хотелось бы немедля угадать:
В бордовой кофте или в кофте синей
Мелькнула за левадою Аксинья,
И сколько лет ей можно нынче дать?
Светлеет небо к полдню, и ясней
Станица вся приподнята на взгорье,
А голубое в зелени подворье
Как бы взлетело голубем над ней.
Шумит листва под ветерком степным
И прячет в тень щербатые пороги…
За тридевять земель ведут дороги
Из дома с мезонином голубым.
Много раз бывая уже после войны в Вешенской, при всех ощутимых для глаза переменах, происходивших в станице, я не мог отделаться от первого впечатления: все мне казалось, что вот-вот появятся незабвенная Аксинья и озороватый по первой своей юности и еще не осознанной глубоко любви и страсти Григорий Мелехов. Так прочно запало все это в память и сердце, что даже трагический исход «Тихого Дона» не мог все эти долгие и драматические десятилетия затемнить те заревые страницы первой книги «Тихого Дона».
Казалось бы, и сейчас все было на месте. Тот же песчаный берег, те же рыбаки с удочками, только сидели они на металлических основаниях наплавного моста.
— Это совсем новый мост, — сказал Зимовнов. — Михаил Александрович помог.
У въезда в станицу, на высоком бугре стоял высокий прямоугольник, сверху вниз по которому было написано: «Вешенская».
— А это новый въезд в станицу, — заметил Зимовнов.
К пяти часам вместе с секретарем райкома партии Николаем Александровичем Булавиным мы отправились из гостиницы к Шолохову. Да нет, уже не скажешь о Вешенской: «Войдешь в станицу — старая она…» На площади белое каменное возвышение, памятное место, где Юрий Гагарин, будучи гостем Михаила Александровича, выступал перед жителями станицы.
Тут же новые высокие здания районных организаций, новый универмаг, а через несколько кварталов новый Дворец культуры с прекрасными зрительным и спортивным залами…
…Во дворе у Шолохова еще цвела сирень. Уже всюду отцвела она, а здесь какая-то особая, выбранная и посаженная Марией Петровной, дымчатая и белая, качала под ветерком крупными, густыми гроздьями.
Михаил Александрович стоял на высоком крыльце своего дома. Он улыбался.
— На этот раз долетели благополучно?
— Вполне…
— Видишь, сколько перемен после твоего звонка из Москвы? Дожди прошли — все стало получше… Булавин даже проволоку собирается продавать.
— Пока обожду еще, Михаил Александрович, — сказал смущенно Булавин.
Шолохов посмеивался.
— Он у нас правильный секретарь… Дождей не было… Район стал закупать проволоку, чтобы заготовить солому для корма. Скотину кормить надо, запасливый человек… Так, значит, не будем продавать?
— Пригодится проволока… Обождем продавать.
— А может, и в самом деле пригодится. Но главное, после таких дождей корма́ будут. Давайте кофе пить…
Мы направились в дом, и беседа как-то незаметно перешла на всякие другие темы. Михаил Александрович вспоминал старых друзей и прошлые встречи. Так возникло имя Александра Александровича Фадеева. «Это был настоящий человек и настоящий писатель», — с какой-то особой теплотой в голосе проговорил Михаил Александрович Шолохов.
Он вспомнил комдива Жлобу, его полный сарказма ответ по поводу одного из невежественных приказов Троцкого… Вспомнил и других, в судьбах которых еще предстоит разобраться истории.
— Обстоятельства острой классовой борьбы во время гражданской войны были таковы, что не всегда одни люди правильно судили о других… Впрочем, закончив «Тихий Дон», я закончил все и с гражданской войной, — как бы подвел итог этой теме Шолохов.
— А как с публикацией новых глав из романа «Они сражались за Родину»?
— Нет… Лучше печатать всю книгу целиком. Так будет более полное впечатление у читателей.
Мы вышли на крыльцо. Солнце катилось к горизонту. Сюда, на шолоховский двор, доносились далекое пение, звонкие мальчишеские голоса.
— Отдыхайте, а завтра поедем к Лебяжьему хутору, — сказал Михаил Александрович, провожая нас.
Мы вышли за калитку, и невольно нас потянуло к берегу Дона.
Там на взгорье несколько веснушчатых мальчишек, как когда-то кавалеристы, собирались бросить свои легкие тела
