И не все и не каждый вели себя одинаково.
— Недавно я читал статью одного из наших критиков, — сказал Калинин. — В этой статье утверждалось, что война сглаживает, делает похожими одного на другого людей, стирает их индивидуальности, унифицирует характеры…
— Как же так стирает? — Шолохов словно бы продолжал свою собственную мысль. — Каски действительно одинаковые, но под касками люди разные, непохожие друг на друга… Да и как можно сгладить характеры? Жизнь человеческая часто складывается драматично, а порой даже трагически… Вот Лукин, как он описывает свое возвращение из плена? Попробуйте сгладить его трагедию… У некоторых товарищей создается неправильное представление о писательском труде… Хотят, чтобы герои были описаны, словно бы они все время находятся на марше, навытяжку стоят перед писательским взором… Конечно, и Лукин мог бы покинуть армию, но не захотел… Совесть не позволила… Уже в плену ему показывали окровавленный партбилет одного из генералов… Он погиб, пытаясь выйти из окружения… Война — это всегда трагедия для народа, а тем более для отдельных людей… Люди обретают себя в подвигах, но подвиги эти бывают разные… Такие, как Лукин, обретают себя как личности и в трагических обстоятельствах… О войне нельзя писать походя. Слишком это все ответственно.
Шолохов говорил, а я вспоминал осень 1941 года. В ту пору я находился в одном из московских госпиталей. Помнится, ко мне приезжали мои друзья, с которыми мы вместе служили в газете 19-й армии «К победе». Они рассказывали о приезде в нашу редакцию Михаила Шолохова, Александра Фадеева и Евгения Петрова. Они в подробностях передавали долгие беседы с нашими армейскими журналистами, среди которых было и несколько ростовских писателей. Таким образом, Михаил Александрович хорошо знал обстановку, сложившуюся осенью 1941 года на Западном фронте.
— Все время думаю, как воссоздать правду о том, что было. Это не так бывает просто, да и не всем хочется иногда читать эту правду… Но хочется читать правду, а неправду писать не хочется… Да и не имеем мы на это права, — говорил Шолохов. — Особенно осторожно надо обращаться с теми, кого называешь собственными именами. Не надо показывать, что если ты писатель, то тебе можно все и выдумывать и преувеличивать, пренебрегая исторической правдой, возвеличивать одних за счет преуменьшения и даже уничижения других… А совсем рядом находясь с событиями, мы, к сожалению, иногда и делаем такие ошибки… Вспомните, через сколько лет Толстой приступил к «Войне и миру»?
…И опять вспомнились слова Александра Александровича Фадеева, сказанные мне летом 1953 года: «Некоторые мои друзья сочувствовали мне за критические замечания, сделанные в мой адрес по «Молодой гвардии». Конечно, мне было не очень приятно все читать… Но теперь, когда прошло время, я узнал новые, дополнительные факты, в частности о том, что в Краснодоне, кроме молодогвардейцев, была еще и подпольная партийная организация. Получается так, что я должен благодарить за эти критические замечания».
— От правды никуда не денешься, — продолжал Шолохов. — Хотя за нее бывает не просто иногда бороться… Так было и с «Поднятой целиной». Помните главу о раскулачивании? Не хотели некоторые деятели пропускать ее. Как же не пропускать, если все это было? Было. Жесткая, но правда. Я не мог публиковать роман без этой главы. Пришлось обратиться к Сталину и рассказать ему о моих трудностях. Вопрос был решен мгновенно. Сталин даже рассердился… Как же можно было без этого? Ведь тогда и события уменьшаются и снижаются до бытовых описаний… Только и всего.
…Снова невольные воспоминания. В 1954 году в «Огоньке» оказались первые главы второй книги «Поднятой целины». Они появились после долгого перерыва. Шла война, и Шолохов отложил, естественно, роман. Досужие литературные сплетники болтали, что второй книги не будет… Но сплетники есть сплетники, а здесь были прекрасные главы, и трагические и насыщенные неповторимым шолоховским юмором. А главное — в них снова была правда жизни. Именно тогда произошла беседа с одним деятелем, который, морща гримасой лицо, говорил мне: «Знаете, как-то нехорошо, что Давыдов встречается с Лушкой в степи… Все-таки председатель колхоза». Я ответил тогда: «А где ж Давыдову еще встречаться с ней?»
Мы тогда опубликовали эти главы в «Огоньке», и читатели восторженно их приняли.
— Я разговаривал недавно с одним добрым собеседником, — говорил Михаил Александрович, — высказывая свои сомнения всяческие, вспоминал историю главы о раскулачивании… Собеседник сказал мне: «Тогда не боялись писать, что ж вам сейчас беспокоиться?» А беспокоиться, конечно, приходится не столько о трудностях при встречах с людьми, боящимися правды, но, главное, о том, как наиболее точно эту правду написать…
— Пишете сейчас? — спросил я осторожно.
— Конечно, пишу… На рассвете, когда никто не мешает и хорошо думается… Каждый день… Медленней, чем хотелось бы, но каждый день…
…Мы уже сидели больше трех часов. Весна разливала за окнами свое тепло… А мы все слушали чуть глуховатый голос Михаила Александровича и любовались про себя им, как всегда, подтянутым, вобравшим огромный заряд мысли, поверявшим нам свои сокровенные думы. И казалось, все ушло куда-то далеко. Был только кабинет, заполненный весенним светом, и рядом сидящий любимый наш писатель. И вдруг в эту тишину ворвался телефонный звонок. Шолохов снял трубку. Это была междугородная. Шолохова вызывал Крым. Михаил Александрович слушал, изредка прерывая далекого собеседника вопросами. А когда разговор закончился, сказал:
— В Крыму много виноградников померзло… Беда. — И вздохнул: — Суровая и бесснежная зима была… У нас тут тоже виноград померз… Вот и Мария Петровна жалуется.
— Я пришлю черенки, — сказал Калинин.
— Спасибо, Толя. — Шолохов тепло посмотрел на Калинина.
Подходила пора отъезда. До вечера мы должны были вернуться в Ростов. Да и не хотелось больше утомлять нашего радушного хозяина, не хотелось мешать ему работать. Мы вышли на крыльцо и остановились возле белой березки, что стоит у дверей шолоховского дома. Теплый воздух шел от переливавшегося под солнцем Дона.
Мы обнялись с Шолоховым.
— Приезжайте, — сказал он. — Приезжай, сынок, — обратился Михаил Александрович к Анатолию Калинину.
Молча мы подъехали к парому и только там, уже переправляясь через Дон, скупо заговорили.
Машины резко пошли в гору. Слева от нас мелькнула дорога в хутор Кружилин. Провожавший нас секретарь райкома партии Булавин сказал, глядя в сторону хутора:
— Здесь родился Михаил Александрович. Мы вернули на место хату, где он родился. Кто-то ее уже передвинул в другое место. Много людей приезжает сюда. Хотят видеть все шолоховское… Мы думали музей открыть в этом доме, да Михаил Александрович сказал: «Рано». Запретил, одним словом.
На границе Вешенского и Боковского районов мы вышли из машины, чтобы попрощаться.
