для кого не секрет. По окончании одного из сеансов связи на стол командира, кроме боевой, попадает информация следующего содержания. «Указ Президента СССР М.С. Горбачёва… с… 1991 из обращения изымаются 50- и 100-рублёвые купюры образца 1961, с обменом в трёхдневный срок… выдача денег со вкладов ограничена…»
Понимая, что оградить экипаж от этой, мягко сказать, глупости не удастся, командир подписал бланк с политинформацией.
Обстановочка на лодке сложилась та ещё, можно сказать критическая. Получка выдана за три месяца. Суммы по тем временам немалые и получались в основном крупными купюрами. Все, кому некуда было отправлять деньги, а это в основном холостые мичманы и офицеры, сдали свои сбережения начальникам на хранение. Матросы в основном успели растратиться, но и у них тоже имелись 50- и 100-рублёвки. Была на лодке ещё одна, и самая сложная категория, – это женатые офицеры и мичманы с заначкой, как правило, состоящей не из червонцев. (Для удобства хранения в надёжном месте.)
В течение трёх дней информация с указом транслировалась многократно, да так, чтобы до всех дошло и добило окончательно. Из сложившейся обстановки с меньшими моральными потерями вышли те, кто лишился практически всей получки. Хуже всего переживали потрясение те, у кого вместе с сотней ушли и призрачные мечты о холодном пиве в санатории на послепоходовом отдыхе.
В каюте радиотехнической службы, кроме мичмана Потапыча и молодого гидроакустика, проживали ещё двое, но они были из другой смены и встречались с ними редко. В тот день, когда была получена информация с указом, Потапыч пробудился в приподнятом состоянии. Сосед по каюте, забивавший козла два часа в кают-компании, просыпался с трудом и радостная физиономия заслуженного мичмана слегка его раздражала.
– Потапыч, и что это у тебя за праздник такой перед вахтой?
– Сон хороший приснился. Всё, как наяву. Пивко холодненькое, вобла. Даже вкус почувствовал слегка горьковатый, так мне хорошо стало.
– Ты перед разводом лучше в гальюн основательно сходи, а то до конца вахты после пива не досидишь. Да вобла зря приснилась. Ты её уже почти всю прокурил.
– Ну тебя. Всё испортил.
Потом был указ и бурные обсуждения, ожидание уточнений и завершение срока обмена.
В каюте радиометрист Потапыч сидел на койке и мял руками пачку из-под сигарет. Вошёл акустик.
Потапыч, ты чего это такой бледный, случилось что? Смотри, что мы в козла у трюмных выиграли.
Сказал и достал пятидесятирублёвку.
– На лодке нельзя играть на деньги…
– А это теперь не деньги, значит, можно. А жаль, у тебя теперь ни пива, ни воблы.
– ………………………………………………………………………………….
………………………………….
Два дня они не разговаривали.
На этот раз в каюте был акустик, и когда туда зашёл Потапыч, то увидел, как тот приклеивает к переборке пятидесятки и сотни.
– Андрей, у тебя сигареты есть? Выручай. У меня вобла еще осталась.
– Воблы у меня на два отпуска хватит, а вот тут для полного завершения прикроватного коврика не хватает одной пятидесятирублёвой бумажки или сотенки.
Мичман достал из потаённого места мятую купюру, бережно разгладил и протянул её акустику. Потом отвернулся и, чтобы не видеть происходящего, вышел из каюты и направился в курилку. В его глазах отразилась вся боль Страны советов.
Через пару дней по всей видимости до руководства флота дошло, что происходит на кораблях, находящихся в море, и теперь уже было приказано доложить о наличии на борту денежных купюр 50- и 100-рублёвого достоинства. Решение было конечно своевременным, когда всё уже произошло, а подсчитать можно было и так, зная количество личного состава на кораблях в море. Однако в этот раз политорганам не доверили, чтобы те опять не начудили. Хоть и поздно, но экипаж успокоили – раз запрашивают, значит обменяют.
Ответ на запрос не дали, соблюдая радиомолчание. Потом радиограммы шли регулярно: и персональные и циркуляры с требованием немедленно доложить. Перепись, наконец, провели и доложили. В базе, как только швартовы завели, всем или почти всем и всё обменяли.
Потапыч поехал в санаторий не с женой, а с любимым личным составом, где вместо холодного пива было теплое разведённое «шило».
Подводная лодка
Возьмём
разбольшущую
лодку в разрезе.
Взгляни
насквозь —
дом многоэтажный.
Увидишь много
всего разного.
Отсеки,
каюты,
трюма, палубы,
Переборки,
посты,
механизмы, люки.
И всяких там
проводов, труб
сплетенье.
Вот первый —
минёры – народ ловкий,
Пересчитали торпеды,
мины на полках.
Доложили о готовности
В ЦП бойко.
Перчатки,
калоши,
коврики —
Дивизион второй.
Голой рукой их не возьмёшь:
Электрики —
люди дружные.
«Ноль» неделю
по лодке блуждал,
Но
был
обнаружен.
Док в амбулатории —
озабочен:
Больных нет —
и хорошо,
и не очень.
Делать опять нечего,
Таблетки пересчитал,
склянки,
пробирки,
тампоны.
По полкам расставил,
опять убрал.
Все! Наработался —
устал.
В пятом —
ракетчики деловито
шахты свои обошли.
Послушали:
спят внутри
Хиросимы
Своими мегатонными тушами.
На пульте ГЭУ—
механическая интеллигенция.
Не в пенсне при бабочках,
а в РБ и тапочках.
Команды
отработанны,
чётки:
Медленно вверх
ползут решётки,
В кастрюле
нейтроны
бешено носятся,
Ядра атомов
дробя на части,
В пар превратят
энергию.
Киловатт миллионы
на волю
просятся.
Турбинисты
без заминки
Провернули
свои турбинки.
Интендант в провизионке
снял пробу с тушёнки.
В 10-й, что до жирафа,
не достучаться.
10-й – У! У! У!
А всё равно,
что в трубу
Месяц медовый
в трюме
седьмого.
Штурман
в (гиро) посту
гороскоп составляет
(а может гироскоп выставляет).
Начхим
противогаз примерил,
в зеркало смотрит,
понять не может:
Что на ЦДП
делает эта
зелёная рожа.
(Н)РТС с метристом на мостик
вылезли,
антенну лапают
Своими
промасленными
лапами.
Центральный —
докладов поток,
команд – лавина.
Старпом,
механик
в связке единой.
Помощник
