было сытым и стабильным. Он не знал, что такое грызть кусок сухого хлеба два дня подряд.
Юля знала, что он опустит глаза, когда услышит ее «рассказ». И он опустил.
В этой неловкой тишине и заключалась вся неприятная правда. Им никогда не стать одним целым, каким только могут быть родственные души, родные люди. Они могут сколько угодно заниматься сексом — добротным, страстным, сжигающим дотла, но большего им не достичь. Не пересечь черты, не стать близкими по-настоящему. Ведь можно вместе спать и вместе просыпаться, оставаясь при этом чужаками друг для друга.
И разъединяло их отнюдь не противоположное от сытости детство само по себе, а то самое классовое неравенство, от которого не избавиться, разбогатев или обнищав. Раб остается рабом, даже если с него снять ошейник и отпустить на все четыре стороны, дав вольную. Потому что рабство и неравенство — в голове. Юля будет помнить свое унижающее достоинство прошлое, даже если покорит поднебесную. Будет стыдиться, и увиливать от расспросов, избегать таких прожигателей жизни, как сидящий напротив папенькин сынок.
Алекс же, даже при большом желании, не способен понять ее. Наверное, в этом была вся разница.
Настроение оказалось испорчено. Испарилась та непринужденная легкость, что робко пролегла между ними. Юля продолжала комкать салфетку, Алекс смотреть на переплетенные пальцы. В такой атмосфере их и обнаружил официант, что принес заказ.
Ели, переговариваясь о пустяках, чтоб хотя бы немного вернуть вечеру былого уюта. Алекс рассказывал о Штатах, о работе, хотя ему те самые зажаренные ребрышки поперек горла ставали. Он то и дело мысленно возвращался к Юлиному лицу, когда она о голоде говорила. Ему было интересно — тем самым черным любопытством, когда люди всматриваются в ужасные реалии: будь то культя калеки или застывшая посмертно гримаса: и страшно смотреть и невозможно оторваться. Как это — голодать, хотелось спросить Юлю. Что это значит — плохо поесть раз в день или вообще не принимать пищу неделями. Но, спрашивать не решился. Не хотел снова увидеть ее побледневшие щеки и отсутствующий взгляд.
Обошлись без десерта.
— Поздно уже, — сказала Юля, доставая бумажник. — Завтра работать нужно, перевод сдавать скоро.
— Я заплачу, — неприятно удивился Алекс ее порыву.
Пусть в Штатах он досыта насмотрелся на феминисток, что готовы были придушить его, но заплатить за ужин или за свою долю, Юлин порыв его почти что обидел.
Девушка подумала с полминуты, глядя на его нахмуренные брови и кивнула.
— Ладно. Спасибо за вечер.
Алекс расслабился и вложил купюры в папку.
По дороге снова по большей мере молчали. Переговариваться после сытной еды было лень. Да и такая уж была основа у их взаимоотношений — молчать. Смотреть, касаться, целовать, но не разговаривать.
Расстались у Юлиного порога. Она отперла дверь и обернулась к Алексу, что терпеливо ждал у ступенек. Теперь, когда девушка стояла на высоком крылечке, они оказались одного роста.
— Сладких снов, — сказал Алекс и протянул руку, касаясь большим пальцем ее нижней губы — невесомо, но так, что мурашки по коже побежали.
— Взаимно, — ответила Юля и уже почти повернулась, чтоб уйти, но Алекс не дал.
Притянул к себе порывисто, обнял крепко, переплетя руки за ее спиной и поцеловал. Просто прижался своими губами к ее, и так замер на секундочку.
И как Юле было не ответить, когда манили сладостью его уста? С не меньшим пылом ответила на касание, и вскоре уже дыхание сбилось у обоих. Задыхаясь и с большой долей сожаления, Юля провела рукой по волосам Алекса и отстранилась.
— До скорого, — махнула рукой и вошла в дом, аккуратно закрыв за собою дверь и прислонившись к ней спиной.
Часть вторая
Жизнь и смерть
* * *
Приходило утро, город был наг и пуст.
Леденели капли морской воды.
Надо мной читали сорокоуст, только он не отвёл беды.
Приходило трое земных волхвов, убегали в ужасе прочь волхвы,
говорили: «девка, дурная кровь», говорили: «выбрось из головы».
Приходили дни, оставалась блажь, приходили люди, к кому, зачем,
говорили: «этот, прости, не наш».
Леденели капельки на плече.
«Красота не вечна, чего ты ждёшь, ты такого сыщешь на чёрта с два»,
но в густой крови леденеет дождь, распадается на слова.
Приходили ведьмы, звенела медь, закипала брага на дне котла,
вот бы выйти в поле да умереть…
и не вспомнится, что была.
Приходил охотник, принёс ружьё, говорил, оставит до четверга,
говорил: «вот имя тебе моё, им открестишься от врага»,
только то — не враг, то — белейший снег, то — святые воды Ильмень-озёр.
Мне не нужен, Господи, человек –
дикий зверь в лесу замедляет бег и глядит на меня в упор.
Говорит: «останься на два часа, отвезу до города на спине».
Дома — гулкие голоса, да забудешься ли во сне?
Капли пота на простыне.
Вижу зверя, слышу вороний грай, лай борзых собак бередит чутьё,
говорю: «пожалуйста, убегай», говорю: «вот имя тебе моё»,
только пуля сильнее любых имён да лицо моё, что белейший лён.
Говорит: «пожалуйста, мне поверь», а в глазах частят языки огня.
Разрывная пуля летит, звеня.
Одержимый зверем страшней, чем зверь, и стреляют они в меня.
Убегает зверь, прорывая ряд — как бы ни было, надо кормить зверят.
А в глазах моих закипает яд — прямо в спину пришёлся последний выстрел.
Истекло любовью смешно и быстро
сердце.
Больше не говорят.
Виктория Монасевич (Сопрано) (с)
* * *
Утро обещало быть тихим и неспешным, как и всегда в это благодатное летнее время. Щебетали ласточки, носясь у верхушек зеленых крон и грозя спикировать прямо на стекла вторых этажей. Лениво брехал соседский старый пес, Бродский ворчал у своей миски и методично хрустел улучшенным кошачьим кормом. Юля открыла окна на проветривание и вышла на крыльцо с чашкой чая.
Солнце скрывали облака, и день обещал быть не таким паляще-знойным, как накануне. Умиротворенную тишину растревожил приближающийся шум мотора и злое повизгивание покрышек на поворотах. Кто бы ни ехал, он был зол, и это чувствовалось за версту.
Не успела Юля устроиться на деревянном крылечке, как раскрылись ворота, пропуская на территорию приюта директорский внедорожник. Скрипнули тормозные колодки, и через секунду отворилась дверца с водительской стороны.
— Поднимайся, — ткнув пальцем в Юлю и сделав рукой замысловатый жест, призывающий идти следом, Сергей Иванович быстро направился в сторону Сашкиного коттеджа.
Внутри у Юли что-то ощутимо оборвалось. От дурного предчувствия скрутило живот. Директор был зол. Почти что взбешен — таким девушка
