в десантном салоне не было. Видимо седели в своих каютах, преспокойно наблюдая на экране, как меня сейчас порежут на много маленьких Васильковых.
Я еще раз дернулся что есть силы, в надежде вывернуться из захвата, но теперь меня уже держали двое моих бритоголовых соседей. Получив пару болезненных ударов в живот, я обмяк, понимая, что сопротивление бесполезно. Громила осклабился и погладил меня по щеке, явно довольный моей покорностью. Я зажмурился, готовясь к худшему.
Внезапно сверху снова что-то зловеще просвистело, рассекая затхлый воздух. А в следующий миг по отсеку разнесся оглушительный удар, будто кувалдой с размаху ахнули по мешку с цементом. Раздался сдавленный хрип, вопль боли — и грузное тело с глухим стуком повалилось на пол.
Я с опаской приоткрыл один глаз и обомлел от увиденного. Мой обидчик валялся у моих ног, скорчившись в позе эмбриона и поскуливая сквозь зубы. Из рассеченного скальпа хлестала кровь, заливая перекошенное лицо. А над поверженным верзилой грозной статуей возвышался коренастый парень в такой же серой арестантской робе, как и я. Незнакомец лучезарно улыбался, сжимая в могучих руках увесистый огнетушитель. Видать, именно этой штуковиной он и приголубил моего обидчика по тыкве.
— Толяся?! — недоверчиво выдохнул я, не веря своим глазам. В мозгу будто щелкнул тумблер, проясняя зрение. — Ты… Ты как здесь очутился вообще?
Я буквально обалдел, разглядев перед собой до боли знакомую ухмыляющуюся физиономию. В проходе в боевой стойке застыл ни кто иной, как Толян, мать его, Жгутиков собственной персоной — тот самый мой лучший корефан и собутыльник, которого я в последний раз видел дрыхнущим на кровати в собственной гостиной, когда отчаливал на разборки к бабуле! Как он, блин, здесь оказался?
— Санек, дружище, я сам в шоке, если честно, — весело осклабился мой дружбан, отшвыривая огнетушитель в сторону. В его глазах плескалась целая гамма чувств — от неподдельной радости внезапной встречи до лихого азарта намечающегося рукопашного боя.
Впрочем, удивляться и обмениваться впечатлениями нам было некогда. Двое дружков-шестерок ненадолго поверженного громилы уже опомнились и с ревом ринулись в яростную контратаку, жаждая с нами поквитаться. В тесноте прохода мгновенно завязалась ожесточенная свалка — беспорядочная, хаотичная и беспощадная.
Я не раздумывая вцепился в того урода, что наседал справа, пытаясь заломить ему руку и повалить на пол. Краем глаза заметил, как Толян, кружа вокруг своего оппонента, мастерски пробивает резкий хук справа, с хрустом сминая тому скулу. Я знал, что мой друг в прошлом крутой космодесантник, закаленный в боях. И сейчас его навыки пригодились как нельзя кстати. У этих безмозглых ребятишек не было ни малейшего шанса против него.
Получив пару чувствительных тычков по ребрам, я разозлился пуще прежнего. Внутри вскипела ярость вперемешку с отчаянием. С диким воплем, я с размаху впечатал своего визави башкой об стальную переборку, вырубая в глубокий нокаут. Бритоголовый мордоворот мешком осел на пол, явив миру остекленевший взгляд и вывалившийся набок язык.
Рядом с сочным чавком приложился о палубу второй — это Толян приложился по нему сокрушительным апперкотом в челюсть. Поверженные тела валялись вповалку, словно тряпичные куклы. Но расслабляться было рано.
В этот самый момент, пока мы разбирались с его дружками, беззубый верзила уже пришел в себя после знакомства с огнетушителем. Пошатываясь и держась за разбитую голову, он поднялся на ноги и вновь двинулся на нас, словно зомби из старых ужастиков. В мутных от боли глазах плескалась дикая ярость пополам с жаждой убийства. Хорошо хоть свой нож он обронил, и теперь тот бесполезно валялся под ногами.
Мы с Толиком не сговариваясь дружно бросились на него с двух сторон и засыпали градом беспощадных ударов. Кулаки впечатывались в бедолагу с глухим стуком, будто молотки в говяжьи туши. От наших синхронных атак верзила закачался и попятился, мотая окровавленной башкой, но все же устоял на ногах. Видать, и впрямь его организм был крепкий, как у носорога — и башка и шкура. Пришлось повторить слаженную атаку еще пару раз, прежде чем этот двухметровый бугай, наконец, грохнулся на пол и затих, нелепо раскинув могучие ручищи в стороны.
— Эй, вы! А ну прекратили немедленно! — неожиданно рявкнул кто-то у нас за спинами. Голос прозвучал яростно и властно, с нотками приказных интонаций.
Только сейчас, видимо, вдоволь насладившись зрелищем мордобоя, пара конвойных, облаченных в массивные бронескафандры, все-таки соизволила посетить наш десантный отсек. И теперь эти вояки грозно зыркали на нас сквозь узкие прорези шлемов, небрежно поигрывая увесистыми шоковыми дубинками. Впрочем, всерьез вмешиваться в разборки и выяснять, кто там прав, а кто виноват, они явно не собирались. Видать, для этих служак мордобой между вечно грызущимися штрафниками был делом привычным и не стоящим лишних телодвижений.
— Разошлись быстро! По местам сели! Всех касается, мать вашу! — рыкнул второй конвоир, щелкая предохранителем импульсной винтовки. — Иначе весь полет будете в карцере отдыхать!
Мы с Толяном не сговариваясь, тут же плюхнулись обратно в освободившиеся кресла и поспешно пристегнулись ремнями, изображая невинных овечек. На лицах — ангельское смирение пополам с тупостью, а в глазах — ну чисто святая наивность. Благодаря такой нехитрой уловке нам удалось избежать близкого знакомства с дубинками конвойных, которыми те лупцевали направо и налево, вразумляя самых нерасторопных и непонятливых.
С руганью и пинками служаки быстро утихомирили наш разношерстный коллектив, оттащив валяющихся в отключке мордоворотов в самый конец прохода. Там ими уже занялась медсестра-андроид, хлопоча над ранеными бесстрастными манипуляторами. Остальные поспешили попрятаться по своим местам, не желая отхватить лишних люлей от разошедшихся охранников.
— Еще раз учудите, в открытый космос без скафандра выкину! — зловеще пообещал нам на прощание старший конвоя, склоняясь над нашими креслами. Попутно он подобрал с пола выроненный громилой нож и цепко оглядел лезвие. — Всосали, умники?
Я лишь молча вскинул вверх руки, всем своим видом показывая, что, мол, понял-принял, осознал-раскаялся. И вообще, я сама кротость и послушание, только нимб не светится. Нам с Толяном два раза объяснять не надо было, мы ж парни понятливые. Конвойный удовлетворенно хмыкнул и, сунув нож в поясные ножны, удалился восвояси, печатая шаг тяжелыми ботинками.
Бронированные двери с шипением сомкнулись за его спиной, вновь отгораживая нас, арестантов, от внешнего мира. В отсеке воцарилась напряженная тишина, прерываемая лишь гулом двигателей да перешептываниями штрафников. Все были словно пришибленные увиденным, опасливо косясь друг на друга.
Толик устало откинулся на спинку кресла и принялся задумчиво растирать сбитые в кровь костяшки пальцев. На его разбитых губах заиграла кривая ухмылка, а в глазах заплясали знакомые чертики:
— Добро пожаловать на
