Глафира. Пропустите, пожалуйста.
Алексей. Сделайте одолжение. (Позевнув, смотрит на часы.)
(Входит Антонина, несколько позднее — Тятин.)
Шура. Ты, кажется, и за горничными ухаживаешь?
Антонина. Ему — всё равно, хоть за рыбами.
Алексей. Горничные, если их раздеть, ни в чём не уступают барыням.
Антонина. Слышишь? Он теперь всегда говорит такое, точно не на фронте жил, а в кабаке…
Шура. Да, раньше он был такой же ленивый, но не такой храбрый на словах.
Алексей. Я — и на деле.
Антонина. Ах, как врёт! Он — трус, трус! Страшно боится, что его соблазнит мачеха.
Алексей. Что ты сочиняешь? Дурочка!
Антонина. И отвратительно жадный. Ты знаешь, я ему плачу рубль двадцать копеек за тот день, когда он не скажет мне какой-нибудь гадости. Он — берёт!
Алексей. Тятин! Вам нравится Антонина?
Тятин. Да. Очень.
Шура. А — я?
Тятин. Говоря правду…
Шура. Ну да, конечно, правду!
Тятин. Вы — не очень.
Шура. Вот как? Это правда?
Тятин. Да.
Антонина. Не верь, он сказал, как эхо.
Алексей. Вы бы, Тятин, женились на Антонине. Мне она надоела.
Антонина. Какой болван! Уйди! Ты похож на беременную прачку.
Алексей (обняв её за талию). Ох, какая аристократка! Не гризе па ле семиачки, се моветон [5]
Антонина. Оставь меня!
Алексей. С удовольствием! (Танцует с ней.)
Шура. Может быть, я совсем не нравлюсь вам, Тятин?
Тятин. А зачем вы хотите знать это?
Шура. Надо. Интересно.
Алексей. Ты что мямлишь? Она замуж за тебя напрашивается. Теперь все девицы торопятся быть вдовами героев. Ибо — паёк, ореол и пенсия.
Антонина. Он уверен, что это остроумно!
Алексей. Пойду по своей стезе. Тонька, проводи меня до прихожей.
Антонина. Не хочу!
Алексей. Мне нужно. Серьёзно, идём!
Антонина. Наверное, какая-нибудь глупость.
Шура. Тятин, вы — правдивый человек?
Тятин. Нет.
Шура. Почему?
Тятин. Невыгодно.
Шура. Если вы так говорите, — значит, вы правдивый. Ну, теперь скажите сразу: вам советуют свататься ко мне?
Тятин (закуривая, не сразу). Советуют.
Шура. А вы понимаете, что это плохой совет?
Тятин. Понимаю.
Шура. Да, вы… Вот не ожидала! Я думала, вы…
Тятин. Скверно думали, должно быть?
Шура. Нет, вы… замечательный! А может быть, вы — хитрый, да? Вы играете на правду? Чтобы околпачить меня?
Тятин. Это мне — не по силам. Вы — умная, злая, озорная, совсем как ваш отец; по совести говоря — я вас боюсь. И рыжая вы, как Егор Васильевич. Вроде пожарного факела.
Шура. Тятин, вы — молодец! Или — страшная хитрюга…
Тятин. И лицо у вас — необыкновенное…
Шура. Это — о лице — для смягчения удара? Нет, вы хитрый!
Тятин. Думайте как хотите. По-моему, вы обязательно сделаете что-нибудь… преступное! А я привык жить кверху лапками — знаете, как виноватые кутята…
Шура. В чём виноватые?
Тятин. Не знаю. В том, что кутята, и — зубов нет, укусить не могут.
Антонина (входит). Дурак Алёшка страшно больно дёрнул меня за ухо. И деньги отобрал, как жулик! Знаешь, он сопьётся, это — наверное! Мы с ним такие никчемушные, купеческие дети. Тебе — смешно?
Шура. Тоня, — забудь всё плохое, что я тебе говорила о нём!
Антонина. О Тятине? А — что ты говорила? Я не помню.
Шура. Ну, что он свататься хочет ко мне.
Антонина. Почему это плохо?
Шура. Из-за денег.
Антонина. Ах, да! Ну, это — свинство, Тятин!
Шура. Жаль, не слышала ты, как он отвечал на мои вопросные слова.
Антонина. Варумные слова [6]. Помнишь «Варум» Шуберта?
Тятин. Разве Шуберта?
Антонина. Варум очень похоже на птицу марабу, такая мрачная птица… в Африке.
Шура. Что ты сочиняешь?
Антонина. Я всё больше люблю страшное. Когда страшно, то уже — не скучно. Полюбила сидеть в темноте и ждать, что приползёт огромный змей…
Тятин (усмехаясь). Это — который был в раю?
Антонина. Нет, страшнее.
Шура. Ты — занятная. Всегда выдумываешь что-нибудь новое, а все говорят одно и то же: война — Распутин — царица — немцы, война — революция…
Антонина. Ты будешь актрисой или монахиней.
Шура. Монахиней? Ерунда!
Антонина. Это очень трудно быть монахиней, нужно играть всегда одну роль.
Шура. Я хочу быть кокоткой, как Нана у Золя.
Тятин. Вот как вы говорите! Ф-фу!
Шура. Мне — развращать хочется, мстить.
Тятин. Кому? За что?
Шура. За то, что я — рыжая, за то, что отец болен… за всё! Вот когда начнётся революция, я развернусь! Увидишь.
Антонина. Ты веришь, что будет революция?
Шура. Да! Да!
Тятин. Революция — будет.
Глафира. Шура, приехала мать Мелания, Егор Васильевич хочет принять её здесь.
Шура. Ух — тётка! Бежим ко мне, дети! Тятин, — вы очень уважаете вашего брата?
Тятин. Он мне — двоюродный.
Шура. Это не ответ.
Тятин. Кажется — родственники вообще мало уважают друг друга.
Шура. Вот это — ответ!
Антонина. Бросьте говорить о скучном.
Шура. Вы очень смешной, Тятин!
Тятин. Ну, что ж делать?
Шура. И одеваетесь вы смешно.
(Ушли. Глафира отпирает дверь, скрытую драпировкой. В дверях, куда ушла молодёжь, — Булычов. Медленно и важно входит игуменья Meлания, с посохом в руке. Глафира стоит, наклоня голову, придерживая драпировку.)
Мелания. Ты всё ещё здесь трёшься, блудодейка? Не выгнали тебя? Ну, скоро выгонят.
Булычов. Ты тогда в монахини возьми её, у неё — деньги есть.
Мелания. А-а, ты — здесь? Ой, Егор, как тебя перевернуло, помилуй бог!
Булычов. Глаха, закрой двери да скажи, чтоб сюда не лезли. Садись… преподобная! Об каких делах поговорим?
Мелания. Не помогают доктора-то? Видишь: господь терпит день, терпит год и век…
Булычов. О господе — после, давай сначала о деле. Я знаю, о деньгах твоих говорить приехала.
Мелания. Деньги не мои, а — обители.
Булычов. Ну — всё едино: обители, обидели, грабители. Тебя чем деньги беспокоят? Боишься — умру — пропадут?
Мелания. Пропасть они — не могут, а не хочу, чтоб в чужие руки попали.
Булычов. Так, вынуть хочешь из дела? Мне — всё равно — вынимай. Но — гляди — проиграешь! Теперь рубли плодятся, как воши на солдатах. А я — не так болен, чтобы умереть…
Мелания. Не ведаем ни дня, ни часа, егда приидет смерть. Завещание-то духовное-то написал?
Булычов. Нет!
Мелания. Пора. Напиши! Вдруг — позовёт господь…
Булычов. А зачем я ему?
Мелания. Дерзости свои — оставь! Ты — знаешь, слушать их я не люблю, да и сан мой…
Булычов. А ты — полно, Малаша! Мы друг друга знаем и на глаз и на ощупь. Деньги можешь взять, у Булычова их — много!
Мелания. Вынимать капитал из дела я не желаю, а векселя хочу переписать на Аксинью, вот и — предупреждаю.
Булычов. Так. Ну, это — твоё дело! Однако в случае моей смерти Звонцов Аксинью облапошит. Варвара ему в этом поможет…
Мелания. Вот как ты заговорил? По-новому будто? Злости не слышно.
Булычов. Я злюсь в другую сторону. Вот, давай-ко, поговорим теперь о боге-то, о господе, о душе.
Смолоду много бито, граблено,Под старость надобно душа́ спасать…
Мелания. Ну… что ж, говори!
Булычов. Ты вот богу служишь днём и ночью, как, примерно, Глафира — мне.
Мелания. Не богохуль! С ума сошёл? Глафира-то как тебе по ночам служит?
Булычов. Рассказать?
Мелания. Не богохуль, говорю! Опомнись!
Булычов. Не рычи! Я же просто говорю, не казёнными молитвами, а человечьими словами. Вот — Глафире ты сказала: скоро её выгонят. Стало быть, веришь: скоро умру. Это — зачем же? Васька Достигаев на девять лет старше меня и намного жуликоватее, а здоров и будет жить. Жена у него — первый сорт. Конечно, я — грешник, людей обижал и вообще… всячески грешник. Ну — все друг друга обижают, иначе нельзя, такая жизнь.
