Мелания. Ты не предо мной, не пред людьми кайся, а пред богом! Люди — не простят, а бог — милостив. Сам знаешь: разбойники, в старину, как грешили, а воздадут богу богово и — спасены!
Булычов. Ну да, ежели украл да на церковь дал, так ты не вор, а — праведник.
Мелания. Его-ор! Кощунствуешь, слушать не буду! Ты — не глуп, должен понять: господь не допустит — дьявол не соблазнит.
Булычов. Ну — спасибо!
Мелания. Это что ещё?
Булычов. Успокоила. Выходит, что господь вполне свободно допускает дьявола соблазнять нас, — значит, он в грешных делах дьяволу и мне компаньон…
Мелания (встала). Слова эти… слова твои такие, что ежели владыке Никандру сказать про них…
Булычов. А — в чём я ошибся?
Мелания. Еретик! Подумай — что лезет тебе в нездоровую-то башку? Ведь — понимаешь, ежели бог допустил дьявола соблазнить тебя — значит, бог от тебя отрёкся.
Булычов. Отрёкся — а? За что? За то, что я деньги любил, баб люблю, на сестре твоей, дуре, из-за денег женился, любовником твоим был, за это отрёкся? Эх ты… ворона полоротая! Каркаешь, а — без смысла!
Мелания (ошалела). Да что ты, Егор? Обезумел ты? Господи помилуй…
Булычов. Молишься день, ночь под колоколами а — кому молишься, сама того не знаешь.
Мелания. Егор! В пропасть летишь! В пасть адову… В такие дни… Всё разрушается, трон царёв качают злые силы… антихристово время… может — Страшный суд близок…
Булычов. Вспомнила! Страшный суд… Второе пришествие… Эх, ворона! Влетела, накаркала! Ступай, поезжай в свою берлогу с девчонками, с клирошанками лизаться! А вместо денег — вот что получишь от меня — на! (Показывает кукиш.)
Мелания (поражена, почти упала в кресло). Ох, негодяй…
Булычов. Глафира — блудодейка? А — ты? Ты кто?
Мелания. Врёшь… Врёшь… (Вскочила). Мошенник! Издохнешь скоро! Червь!
Булычов. Прочь! Уходи от греха…
Мелания. Змей… Дьявол…
Булычов (один, рычит, потирает правый бок, кричит). Глафира! Эй…
Ксения. Что ты? А Меланья-то где?
Булычов. Улетела.
Ксения. Неужто опять поссорились?
Булычов. Ты надолго уселась тут?
Ксения. Дай же ты мне, Егор, слово сказать! Ты совсем уж перестал говорить со мной, будто я мебель какая! Ну, что ты как смотришь?
Булычов. Валяй, валяй, говори!
Ксения. Что же это началось у нас? Светопреставление какое-то! Зятёк у себя, наверху, трактир устроил, с утра до ночи люди толкутся, заседают чего-то; вчера семь бутылок красного выпили да водки сколько… Дворник Измаил жалуется — полиция одолела его, всё спрашивает: кто к нам ходит? А они там всё про царя да министров. И каждый день — трактир. Ты что голову повесил?
Булычов. Валяй, валяй, сыпь! Молодой, я — любил в трактире с музыкой сидеть.
Ксения. Малаша-то зачем приезжала?
Булычов. Врать, Аксинья, ты — не можешь! Глупа для этого.
Ксения. Чего же это я соврала, где?
Булычов. Здесь Маланья приехала по уговору с тобой о деньгах говорить.
Ксения. Когда же это я уговаривалась с ней, что ты?
Булычов. Ну — ладно! Заткни рот…
(Оживлённо входят Достигаев, Звонцов, Павлин.)
Достигаев. Егор, послушай-ко, что отец Павлин из Москвы привёз…
Ксения. Ты бы лёг, Егор!
Булычов. Ну, слушаю… отец!
Павлин. Хорошего мало рассказать могу, да, по-моему, и хорошее-то — плохо, ибо лучше того, как до войны жили, ничего невозможно выдумать.
Достигаев. Нет, протестую! Не-ет!
(Звонцов шепчется с тёщей.)
Ксения. Плачет?
Достигаев. Кто плачет?
Ксения. Игуменья.
Достигаев. Что же это она?
Булычов. Идите-ко, взгляните, чего она испугалась? А ты, отец, садись, рассказывай.
Достигаев. Интересно, от какой жалости плачет Маланья.
Павлин. Великое смятение началось в Москве. Даже умственно зрелые люди утверждают, что царя надобно сместить, по неспособности его.
Булычов. С лишком двадцать лет способен был.
Павлин. Силы человека иссякают от времени.
Булычов. В тринадцатом году, когда триста лет Романовы праздновали, Николай руку жал мне. Весь народ радовался. Вся Кострома.
Павлин. Это — было. Действительно — радовался народ.
Булычов. Что же такое случилось? Вот и Дума есть… Нет, дело — не в царе… а в самом корне…
Павлин. Корень — это и есть самодержавие.
Булычов. Каждый сам собой держится… своей силой… Да вот сила-то — где? На войне — не оказалось.
Павлин. Дума способствовала разрушению сил.
Елизавета (в дверях). Вы, отец Павлин, исповедуете?
Павлин. Ну, что это, какой вопрос.
Елизавета. А где мой муж?
Павлин. Был здесь.
Елизавета. Какой вы строгий сегодня, отец Павлин. (Исчезла.)
Булычов. Отец…
Павлин. Что скажете?
Булычов. Всё — отцы. Бог — отец, царь — отец, ты — отец, я — отец. А силы у нас — нет. И все живём на смерть. Я — не про себя, я про войну, про большую смерть. Как в цирке зверя-тигра выпустили из клетки на людей.
Павлин. Вы, Егор Васильевич, — успокойтесь…
Булычов. А — на чем? Кто меня успокоит? Чем? Ну — успокой… отец! Покажи силу!
Павлин. Почитайте священное писание, библию, например, Иисуса Навина хорошо вспомнить… Война — в законе…
Булычов. Брось. Какой это — закон? Это — сказка. Солнце не остановишь. Врёте.
Павлин. Роптать — величайший грех. Надобно с тихой душой и покорно принимать возмездие за греховную нашу жизнь.
Булычов. Ты примирился, когда тебя староста, Алексей Губин, обидел? Ты — в суд подал на него, Звонцова адвокатом пригласил, за тебя архиерей вступился? А вот я в какой суд подам жалобу на болезнь мою? На преждевременную смерть? Ты — покорно умирать будешь? С тихой душой, да? Нет, — заорёшь, застонешь.
Павлин. Речи такие не позволяет слушать сан мой. Ибо это речи…
Булычов. Брось, Павлин! Ты — человек. Ряса — это краска на тебе, а под ней ты — человек, такой же, как я. Вот доктор говорит — сердце у тебя плохое, ожирело…
Павлин. К чему ведут такие речи? Подумайте и устрашитесь! Установлено от веков…
Булычов. Установлено, да, видно, не крепко.
Павлин. Лев Толстой еретик был, почти анафеме предан за неверие, а от смерти бежал в леса, подобно зверю.
Ксения. Егор Васильевич, Мокей пришёл, говорит: Якова ночью жандармы арестовали, так он спрашивает…
Булычов. Ну, спасибо, отец Павлин… за поучение! Я ещё тебя… потревожу. Позови Башкина, Аксинья! Скажи Глафире — пусть каши принесёт. И — померанцевой.
Ксения. Нельзя тебе водку…
Булычов. Всё — можно. Ступай! (Оглядывается, усмехаясь бормочет.) Отец… Павлин… Филин… Тебе, Егор, надо было табак курить. В дыму — легче, не всё видно… Ну, что, Мокей?
Башкин. Как здоровье, Егор Васильевич?
Булычов. Всё лучше. Якова арестовали?
Башкин. Да, ночью сегодня. Скандал!
Булычов. Одного?
Башкин. Говорят — часовщика какого-то да учительницу Калмыкову, которая Александре Егоровне уроки давала, кочегара Ерихонова, известный бунтарь. Около десятка будто.
Булычов. Все из тех — долой царя?
Башкин. У них это… различно: одни царя, а другие — всех богатых, и чтобы рабочие сами управляли государством…
Булычов. Ерунда!
Башкин. Конечно.
Булычов. Пропьют государство.
Башкин. Не иначе.
Булычов. Да… А — вдруг — не пропьют?
Башкин. А что ж им делать без хозяев-то?
Булычов. Верно. Без тебя да без Васьки Достигаева — не проживёшь.
Башкин. И вы — хозяин…
Булычов. Ну, а как же? И я. Как, говоришь, они поют?
Башкин (вздохнув). Отречёмся от старого мира…
Булычов. Ну?
Башкин. Отрясём его прах с наших ног…
Булычов. По словам — на молитву похоже.
Башкин. Какая же молитва? Ненавидим, дескать, царя… дворец…
Булычов. Вон что! Н-да… черти драповые! (Подумал.) Ну, а тебе чего надо?
