из острозубой пасти. — Просто путаю некоторые слова между собой, или их части. Жить можно. Пустяки, дело тейское.
— Так это не переводчик барахлит? — радуется Толик.
— Это я немного барахлю, — сознаюсь до конца.
— О! — аят долго и восторженно трясёт меня за плечи. — Это так симпатически!
Я уже пометила, что мы с ним в этом похожи: любим радоваться, если нет очевидных причин для уныния.
Ша тем временем фыркает и наскакивает на змерлелёва, быстро ударяя того тяжёлой лапой. Плюшевый крокодильчик реагирует на выходку Ша тем, что резко захлопывает пасть. Кошка ловко отпрыгивает в сторону и возвращается к своей жертве, чтобы повторить трюк.
— Она так играет! — умиляюсь я.
— Ша, оставь в покое малыша! — ворчит Толик.
Змерлелёвик издаёт гортанное тиканье, на которое отзывается более громкое из соседних кустов. Из-под красно-чёрной коряги вылезает огромная крокодилица, покрытая по всему телу короткой серой шерстью. Она замирает рядом со своим милым отпрыском и распахивает челюсти.
— Ша… — с укором протягивает Толик и сдвигает брови домиком.
— Мря, — виновато сообщает кошка в ответ и, выгнув спину и задрав короткий хвост, даёт дёру.
— Не ды-ши, — берёт меня Толик за руку, и мы очень медленно проходим мимо раззявленной зубастой бездны.
Так и воображается, что эти челюсти сомкнутся сейчас на мне и перекусят сразу пополам.
Но всё благополучно обходится. Громкий щелчок позади заставляет вздрогнуть, однако знаменует то, что тревожная мать угомонилась.
— Ша! — хором произносим мы с Толиком, поворачиваясь к мурлыхе. Проказница делает вид, что раскопала в земле нечто очень важное, и ковыряет шестипалой лапой горку из местного лишайника.
Интересно то, что я не могу понять, сколько времени здесь нахожусь, так как ни разу не видела ночи. День сменяется сумерками, а сумерки — снова днём. Я как будто застряла в одном бесконечном дне…
— Так здесь расположены светила, — объясняет Толик. — Их несколько. Всегда хоть одно да светит.
Я очень хочу быть такой же сильной и выносливой, как он, но вот уже последние не-знаю-сколько времени еле тащусь, делая вид, что всё в порядке. В конце концов, моя самоотвага доходит до того, что я спотыкаюсь о толстый древесный корень и валюсь на землю без сил. А после лежу под лопушком и не хочу вставать.
— Тебе больно? — встревоженно нависает надо мной сверху Толик, а Ша щекочет нос усами. — Руки и ноги сломались?
— Мне хорошо, — бормочу я. — Я так хорошо лежу!
— А! Ты решила устроить привал! — Толик бросает сумку на землю. — Ну можно и здесь. Ша!
Мурло оббегает местность по периметру, изучая на предмет опасных объектов. Толик расстилает свой плащ на пятачке поровнее, аккуратно переносит меня на него и занимается обустройством лагеря.
Вяло сообщив, «утром поем», я переворачиваюсь набок и засыпаю без задних ног. Просыпаюсь от шипения и рёва, не успев толком проснуться, сажусь рывком и пытаюсь разлепить глаза. Происходит какая-то возня, слышу очень знакомый сладкий голосок, извергающий ругательства. Оригина! Ааши!
— Отпустити, мерзкии животныи! Грязные мурла! — визжит она больше жалобно, чем грозно.
— Что произошло? — спрашиваю, растирая глаза, и вижу, как Ааши лежит на земле, грудь её придавлена тяжёлой лапой мурлыхи, а Толик шарит руками в траве. Рядом валяется раскрытый вещевой мешок, содержимое которого так аккуратно сложенное Баард, кучей вывалено рядом. Один за другим Толик выискивает и выкладывает на край плаща, на котором я всё ещё сижу, фильтр-мешочки для антиперспирантов. Каждый он тщательно оглядывает со всех сторон.
— Вот урсявая хумлачка! — зыркает Толик недобро в сторону оригины. — Успела испортить три! А ты куда смотрела?
Укоряет он уже Ша. Ша только фыркает в ответ.
— А ты? — спрашиваю я его.
— Я спал, — чешет он затылок виновато.
Глава 15
Идеальная супница
— Зачем ты это сделала, Ааши? — ощупываю продырявленные полупустые мешочки.
— Захотели и сделали, дорогуши, — морщит нос она. — Вы всё портити. Женщини увели. У гхарри жить теперь невозможни. Вас убити, женщини вернути.
Толик велит Ша убрать лапу с груди оригины, позволяя той подняться на ноги и отдышаться. Но кошка продолжает не сводить пристального враждебного взгляда с преступницы.
— Они не вернутся, а ты погибнешь вместе со всеми, если туман не остановить. В чём логика?
— У неё нет логики, — говорит мне Толик. — Только злость, мстительность и… — стучит себя по мудрозубу. — и утколобость.
— И что с ней делать теперь? — обращаюсь я к нему.
Толик думает.
— Вообще, надо казнить вредительницу, — изрекает он после минутного размышления. — и этот мир нам точно скажет спасибо.
Прекрасные миндалевидные глаза Ааши наполняются слезами.
— Да… Убейти меня! — театрально взмахивает она тонкой кистью и закусывает губу. — Убейти! Кто жи я для вас? Злодейка? Убийца? Прислужница Убулюда?
Я гляжу на Ааши как зачарованная. Ну до чего же совершенная красота! И сейчас она такая печальная, такая трагичная и надломленная, что мне как будто даже жаль её. А как же красота оригин действует на мужчин? Наверное, просто крышесносно.
— Я всего лиши выживали, — говорит оригина. — И, заметьти, не рушили порядки мира!
Я гляжу на Толика: наверное, он очарован обаянием совершенства ещё сильнее моего. Но на человека, потерявшего рассудок, он вовсе не похож. Наоборот, деловито осведомляется у Ааши:
— Драку до успячки будешь? — а затем поясняет мне. — Я не убийца же. Вот если бы обнаружил раньше её, чем это сделала Ша, и случайно прихлопнул — одно дело. А так вот, трудно. Так что насчёт драки до успячки?
Оригина смотрит на него в недоумении, затем с ужасом восклицает:
— Нежелательни!
— Так и знал, — расстраивается Толик.
— Она же женщина! — напоминаю я ему. — Как ты с ней драться будешь в полную силу?
— Ну да, — сразу соглашается он.
После недолгого обсуждения решаем вести её с собой в слабой надежде на то, что оригина сама собой как-нибудь помрёт. У Ша теперь появляется важная миссия следить за пленницей, которую мурло с гордостью выполняет.
Чем ближе мы подходим к туману, тем хуже становится дорога.
Сначала просто исчезают следы. Тропинка, ещё недавно вытоптанная и вполне удобная, начинает расползаться, как старая нитка
