хлопаю в ладоши.
Приятели Баард глядят на меня с опаской.
Та жмёт народному умельцу руку и говорит, показывая уже на Толика:
— Прекрасно, Заард. Только нужно будет две таких штуки. Этот долгобород тоже идёт!
— Впервые вижу безбородого долгоборода, — с сомнением в глазах разглядывает его одна из топскен.
— Гхарры выдрали! — объясняет Баард.
— Наживую? — прикрывает рот ладонью та, и взгляд её сразу сменяется на жалостивый.
— Так вышло, — жмёт плечами Толик. — Но я уж в порядке.
— Он сильный, — добавляю я.
— Пообыже я возьму с собой, — топскен Заард забирает медоточку и выбирается наружу.
Мы с Толиком и Ша также выходим подышать и размяться в лес, немного гуляем, обнаруживая в земле входы в другие землянки. Помимо этого оказывается, что вся территория топскен начинена разного вида ловушками, и без провожатого свободно перемещаться здесь очень трудно. В конце концов, мы усаживаемся на поваленное дерево с ярко-красной корой, пересекаемой чёрными полосами, похожей то ли на берёзу, то ли на арбуз, и отгоняем от себя загрызней.
— И что же это за камень на самом деле? — спрашиваю я.
Толик сначала молчит размышляя. А потом говорит:
— Ферритинит.
— Что-то связанное с железом? — уточняю я. — Звучит очень по-металлически. И что?
— Не совсем. Вернее, совсем не связан с железом. Это то, ради чего аяты тратят огромные средства на миссии в разные миры. Но почему-то наш сверхчувствительный прибор ранее не уловил ферритинитовый след, может быть, туман создаёт помехи, или магия оригин и топскен… Не могу сказать точно. Но если я подам сигнал о том, что здесь есть ферритинит, в одну минуту в небе будет сотня портальных аятских капсул с солдатами, вооружёнными нашими совершенными технологиями и оружием.
— А как же принцы невмешательства?
— Анэстэзи-и-я! — только и вздыхает Толик.
— Что? Зато ваши солдаты разберутся с туманом в три счёта, чтобы добраться до этих залежей.
— Конечно. Только после изъятия ферритинита, здесь останется разве что выжженная земля.
— Но… — запинаюсь я, вдруг понимая, к чему он клонит. — Но ты же не подашь сигнал? Толик лишь задумчиво шлёпает себя по шее, убивая очередного загрызня.
Глава 14
Подох выдохного дня
— Вот ваша Пообыже, — выкладывает Заард учебник на стол, а за ним и два приспособления, ну очень похожих на те, что на картинке, — вот ваши пер-пир-пираторы.
Я трогаю маски с короткими ремешками, оттягиваю один и отпускаю.
— Пяу! — поёт ремешок, показывая отличную эластичность.
С наружной стороны приспособления выполнены из твёрдого, но приятного на ощупь материала, какой-то нежной древесины, как ни странно это звучит.
— Не будет колючить, — объясняет Заард, хлопая себя по щекам. — Это корневище от большого дерева тун. Хорошее.
Круглые выпуклости по бокам маски наполнены чем-то шуршащим и мягко пересыпающимся внутри, если потрясти.
— Надо же, — осматривает Толик изделия и примеряет себе на голову. — А ремешки из чего сделал?
— Вымоченная лоза, осталось немного заготовок, — снисходительно объясняет Заард. — Нужно поддерживать влагу, иначе пересохнут и будут хуже держаться.
— А внутри что? — легонько трясу перспирантом, как мексиканским маракасом.
— Сушёный древесный гриб, разбил в крошку.
— Заард! — восхищённо восклицает Баард. — Как ты умён! Я и не догадалась бы.
— Да что там, — скромно машет ладонью топскен. — Пустяки. Посидел, подумал, помастерил. Каждому — по четыре замены внутренних мешочков. Ясно? Как начнёте чувствовать, что приходит в негодность, меняйте. Используете две смены, не добравшись до источника, — возвращайтесь. Иначе останетесь там. Туман коварен. Сначала ослабит. Следом убьёт!
Баард собирает нам с собой припасы, специальную дорожную снедь: легчайшие полоски типа мясных чипсов, высушенных до состояния древесной коры, и коробочки с розовым порошком, который нужно заливать водой, и есть. Добавляет туда остро пахнущую мазь от загрызней и что-то для оказания первой помощи. Всё собранное она плотно упаковывает в большой мешок на лямках, и я торжественно вручаю его Толику. Пусть несёт: он большой и сильный, ему нетрудно.
— Вот, тебе передали, — протягивает она мне ещё стопку аккуратно сложенной одежды. Кто-то из топскен позаботился и подогнал рубашку и штаны под мой размер, надставив широкие куски ткани на щиколотках и кистях. Я очень тронута таким вниманием, тем более что оригинский костюмчик, и без того непрактичный, пришёл в полнейшую негодность.
— Эх, а мне нравилось, как было раньше! — изрекает Толик, когда я принимаю вид приличной женщины.
— Могу постирать и тебе передать костюмчик! Скачи в нём сколько хочешь по полям, полям!
— Мне не по размеру, не по размеру, — отмазывается Толик.
Мы благодарим Баард и её друга-изобретателя за огромную помощь и с искренним сожалением прощаемся с топскенами.
Ша в нетерпении ждёт снаружи, ей так хочется бежать, и неважно куда, лишь бы мчаться. Есть в этих кошках как будто что-то и от собак. К выходу из леса нас провожают поочерёдно: то один топскен (топскена?), то другой. Они сменяют друг друга, маша на прощание обеими широкими ладонями и растворяясь за деревьями.
По дороге нам попадается несколько удохвостов, которые не нападают, если не представлять угрозы для их птенцов, множество мохнатых паукообразных всех размеров, самый мелкий из них — размером с нашего птицееда.
— Мы восьмилапов не интересуем, — объясняет Толик. — Скорее, наоборот, они нас должны бояться. Даже самые большие снеговые восьмилапы, не станут нападать просто так. Они не хищники.
А по виду не скажешь! Я ничего не могу поделать со своей паукофобией и всякий раз, когда очередной добряк пробегает по моей ноге, взвизгиваю и подскакиваю.
Когда лес заканчивается, последний провожатый указывает нам рукой направление, хотя мы и так его знаем: туда, где на горизонте виднеется зловещая полоса тумана.
И мы ступаем на неширокую тропинку и размеренным шагом идём.
Я рассказываю Толику про свой привычный мир: о том, как живу, учусь, что ем, о чём мечтаю. Про Эльвиру, которая ни за что не допустит меня к пересдаче, если я не явлюсь на экзамен по фолкроку. А если явлюсь, то обязательно завалит. И даже рассказываю про свою особенность:
— С головой у меня всё порядке, и даже хорошо, — объясняю, обходя по кругу маленького пушистого змерлелёва, греющегося на солнышке и свесившего язык
