Потом она ощутила внезапное движение, когда былинка, в которую она превратилась, смешалась с мириадами других, рождая жизнь в болоте первобытной жизни. В созидающих руках Природы она вновь превратилась в мыслящую единицу, медленно кружась по бесконечной спирали своего существования.
Охваченная ужасом, увидела и узнала свои предыдущие воплощения и вновь переживала их. Снова шла по длинной, изнурительной дороге жизни, увлекаемая в забытое прошлое. Вновь, дрожа, сжималась в первобытных джунглях перед началом Времен, догоняемая кровожадными существами. Одетая в шкуры, брела по колено в воде через топкое рисовое поле, сражаясь за драгоценные зерна с птицами. Разрыхляла заостренным колышком неподатливую землю и бесконечно наклонялась над ткацким станком в хижине.
Она видела пылающие города и с криком убегала от убийц. Бежала, нагая и окровавленная, по горячему песку, ее тащили на аркане ловцы рабов, она узнала жгучие прикосновения грубых рук к ее телу, стыд и муку внезапного желания. Она кричала под ударами кнута, стонала, посаженная на кол; сойдя с ума от ужаса, вырывалась от палача, клонящего ее голову на плаху.
Она узнала родовые муки и горечь преданной любви. Перенесла все мучения, обиды и несчастья, которые мужчина причинял женщине на протяжении тысячелетий, перенесла презрение и злобу, которыми женщина может отплатить мужчине. И все время осознавала, кем является, хотя это сознание жгло, как удары кнута. Будучи всеми созданиями, которыми она была в прошлом, она вместе с тем знай, что она — Жазмина. Ни на секунду Деви не забывала, кто она. Являлась одновременно нагой рабыней, согнувшейся под ударами бича, и гордой владычицей Вендии. И страдала она не только как рабыня, но и как Деви Жазмина, чей гордый характер ощущал удары бича, словно прикосновения раскаленного железа.
Одна жизнь срослась с другой в бурлящем хаосе перевоплощений, а каждая следующая несла свое бремя несчастий, стыда и страданий, и так было, пока она не услышала, словно издалека, свой пронзительный крик, словно один долгий крик боли, эхом несущийся сквозь века. Тогда она проснулась на покрытой бархатом постели в темной комнате.
В кошмарной полумгле она вновь увидела подиум и сидящую на нем фигуру в черных одеяниях. Слегка склоненную голову сидящего прикрывал капюшон, а его узкие плечи едва вырисовывались в царящем сумраке. Жазмина не различала деталей, но вид капюшона вместо бархатной шапочки пробудил в ней неясную тревогу. Она напрягла зрение и ощутила странный, перехватывающий дыхание страх: у нее появилось ощущение, что не властитель Имша спокойно сидит поодаль…
Вдруг фигура шевельнулась и встала, поглядывая на нее сверху. Наклонилась и обняла длинными руками, скрытыми широкими рукавами черной тоги. Жазмина с молчаливой яростью сопротивлялась, изумленная и испуганная худобой обнимающих рук. Голова в капюшоне наклонилась к повернутому лицу девушки. Жазмина пронзительно вскрикнула, охваченная ужасом и отвращением. Ее обнимали костлявые руки, а под капюшоном она увидела воплощение смерти и разложения — череп, обтянутый истлевшей, как древний пергамент, кожей.
Жазмина вскрикнула еще раз, потом, когда лязгающие, ощеренные челюсти приблизились к ее устам, потеряла сознание.
9 ЗАМОК ЧЕРНОКНИЖНИКОВ
Над белыми вершинами Химелии взошло солнце. Группа всадников приостановилась у подножия длинного склона. Высоко над их головами на склоне горы вздымалась каменная башня. Выше ее стояли стены еще более мощной крепости, находящейся у самой границы вечных снегов, покрывающих вершины Имша. В этой картине было что-то нереальное: алые склоны тянулись к фантастическому замку, казавшемуся отсюда детской игрушкой, а сверкающая белизной вершина за ним вонзалась в холодное голубое небо.
— Оставим коней здесь,— произнес Конан.— Подъем лучше одолеть пешком, кони устали.
Он соскочил с черного жеребца, который стоял на широко расставленных ногах, опустив голову. Всю ночь они мчались вперед, подкрепляясь остатками еды из своих вьюков и останавливаясь только для того, чтобы немного отдохнули лошади.
— В башне живут аколиты Черных Колдунов,— сказал Конан.— Или, как их еще называют, цепные псы своих господ. Они не будут сидеть сложа руки, когда увидят нас на склоне.
Керим Шах взглянул на дорогу, по которой они приехали: она пролегала довольно высоко на склоне Имша. Туранец напрасно старался увидеть в этом лабиринте какое-либо движение, которое говорило бы о приближающейся погоне. Афгулы, скорее всего, потеряли в ночи след своего вождя.
— Что ж, пошли!
Они привязали коней к тамарискам и без лишних слов двинулись в гору. Отовсюду они были видны как на ладони. На голом склоне никто не мог укрыться. Хотя там могли прятаться другие живые существа.
Они не прошли и пятидесяти шагов, когда из-за небольшого камня выскочило рычащее существо с пеной, сочащейся изо рта, и глазищами, налитыми кровью. Конан шел первым, но пес не напал на него. Проскользнув рядом, он бросился на Керим Шаха. Туранец отпрыгнул в сторону, и огромный зверь упал на идущего следом иракзая. Воин крикнул и заслонился рукой. Бестия повалила его на спину, разрывая ему руку, и через секунду сама свалилась под ударами дюжины сабель. И все лее не прекращала попыток вцепиться в челюсть следующей жертве, пока не была буквально разрублена на куски.
Керим Шах перевязал раненому разорванное плечо, внимательно посмотрел на него и молча отвернулся. Присоединился к Конану, и они продолжили подъем.
Потом Керим Шах сказал:
— Странно, что пес забрался аж сюда.
— Здесь нечего жрать,— согласился с ним киммериец.
Они оба обернулись и посмотрели на раненого воина, идущего в толпе иракзаев. Его темное лицо блестело от пота, искаженные гримасой боли губы приоткрывали ощеренные зубы. Конан и Керим Шах снова посмотрели на возносящуюся перед ними каменную башню.
На вершинах лежала сонная тишина. Ни на башне, ни на стенах стоящего за ней, похожего на пирамиду строения они не заметили ни малейшего движения. Мужчины шли в напряженном молчании, как по краю вулкана. Керим Шах снял с плеча огромный лук, который разил за пятьсот шагов. Иракзаи потянулись к своим лукам — они были легче и разили на меньшее расстояние.
Но им еще не удалось подойти к башне на расстояние лета стрелы, когда что-то неожиданно упало на них с безоблачного неба. Пролетело очень близко от киммерийца, он даже почувствовал прикосновение крыльев, но не он, а следующий за ним иракзай зашатался и упал, истекая кровью из разорванной артерии. Сокол, с крыльями цвета полированного металла, с окровавленным, изогнутым, как сабля, клювом, вновь взмыл в небо и внезапно замер, когда зазвенела тетива лука Керим Шаха. Птица рухнула камнем, но никто не смог бы указать того места, куда она упала.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
