у меня, сынок, мало, бьюсь как рыба об лед, а концы с концами никак не сведешь. Война, лишь бы ее, войну, пережить… А как? Налог большой. И, сам понимаешь, надо помогать фронту. Если через месяц не сдадим сколько положено мяса — придется телочку сдавать… Одной овцы, сынок, мало. Надо нам вдвоем работать — глядишь, и заработаем хлеба столько, что часть продадим и этим заплатим за налог… А будешь в школу свою бегать — лишимся телочки. Война ведь, сынок, война! Годочки же твои такие, что успеешь выучиться. Не век быть войне-то…
Долго в тот поздний час разговаривали мы с мамой. Хоть сердце мое всячески противилось, звало в школу, я понимал: маме тоже нелегко отрывать меня от ученья — нужда велит!.. Нельзя ж нам лишиться Юлдуз. Через год это уже будет наша корова…
Жинги не пускала меня в школу из-за упрямства да лени своей — чтоб делал я по дому то, что самой не хотелось. А мама… здесь совсем другое… здесь жизнь заставляет. И ответил я:
— Ладно, мама. Не нужно ничего мне больше говорить…
Лег на кровать, отвернувшись к стене.
Переломить-то переломил себя, но слезы душили. Не хотел лишь маме их показывать…
А рано утром, когда все школьники еще спали, до звонка на первый урок было часа три, я уже спешил на ток.
Оглядывался на школьный дом, стоявший на пригорке, в окнах которого красновато отражался восход, и хотелось мне, чтоб кто-то позвал меня оттуда…
Всесильный Закон
Мамины слова оправдались: своей работой спасли мы нашу Юлдуз. Как только в сентябре выдали нам на трудодни аванс, тотчас два пуда из полученного зерна мама продала, и, рассчитавшись за налог, мы освободились от платежей до будущего года.
Зато телочка — надежда наша — и красавица и умница! Из стада ее не встречаем — сама приходит во двор. А как завидит меня, с радостным мычаньем бросается навстречу, трется о мои руки, тычется шершавым носом в ладони, всем своим видом показывает, что соскучилась. Росла сироткой, привыкла ко мне. Любит, когда чешу ей бока, спину, за ушами; а к кормушке подойдет, куда каждый вечер кладу свежее душистое сено, сразу есть не станет — обязательно обернется и посмотрит на меня долгим взглядом, словно бы говорит тем самым: «Знаю, что это ты позаботился, спасибо!»
Разве можно было потерять такую телочку? Тем более что когда-то — при рождении — чудом спасли ее, и потом стольких тревог и забот стоила она нам! Когда кормили из соски, по ночам вставали к ней, как к малому ребенку…
А теперь так вышло: или она, или школа…
Но к нам уже два раза приходила Мадина-апа — требовала, чтоб я посещал школу.
Правда, сам я с ней не разговаривал. Хоть имелись у меня, казалось бы, веские причины, почему оставил занятия, все же перед ней, Мадиной-апа, было совестно… Вроде бы предал я ее. Такое чувство испытывал. А потому, завидев учительницу, прятался.
При последней встрече она сказала маме:
— Жаль, что сами не понимаете, как плохо будет в жизни вашему сыну без образования. Он мальчик живой, любознательный, ему никак нельзя без школы… Не пошлете учиться — вынуждены будем заставить на законном основании!
Однако минула еще неделя, за ней другая — никто нас не трогал… А осень меж тем властно вступала в свои права: захолодало, зачастили дожди, последние желтые листья падали с деревьев в непролазную дорожную грязь.
На току, несмотря на сырое, набухшее дырявыми тучами небо, молотьбы не прекращали.
Другим-то было ничего — они под навесом работали, а вот нам, кто гонял лошадей, доставалось! Если дождь даже слегка моросил, все равно за день вымокнешь до нитки. И к тому ж — на резком, сквозистом ветру…
Слава богу, спасала меня черная шинель. Мама привезла ее зимой «с трудфронта» в своей котомке — сказала, что выменяла у какого-то железнодорожника на полкаравая хлеба.
Хотел я ножницами подкоротить шинель, однако мама не позволила: просто подшила полы и рукава, а потом — по мере того как я подрастал — удлиняла их… Долго и верно служила мне эта шинель, и ныне, хоть не один десяток лет прошел, стоит она перед глазами, не забыто ее грубое ворсистое сукно, которому, казалось, износа не будет. Рыжела, вытиралась на сгибах, но не рвалась!
Тетя Файруза, помнил я, говорила, что в войну все мы солдаты, только не те, что на фронте, а солдаты без шинелей… На мне же теперь, хоть с чужого плеча, шинель была!
Но когда долгими часами хлещет тебя осенний ливень — при любой одежке в конце концов начинаешь коченеть, зуб на зуб не попадает… Бегаешь, понукаешь лошадей, от них и от тебя пар валит, а челюсти дробь выбивают. Я, исхитрясь, старался рта не закрывать: только бы не было в нем этого противного, зуб о зуб, перестука!
Не знаю, сколько б длилось такое, но однажды маму и меня во время обеденного перерыва вызвали в правление колхоза.
Там, сидя за столом дяди Самата, поджидали нас тетя Мусфира, председатель сельского Совета, и какой-то русский одноногий мужчина на костылях (как потом выяснилось, заведующий роно). Сбоку, у стенки, примостилась на лавке Мадина-апа.
И я и мама, само собой, сразу догадались, зачем нас пригласили сюда…
— Как дела, энэм? — спросила меня тетя Мусфира, холодновато — кивком — поздоровавшись с мамой.
— Дела как дела, — неопределенно ответил я.
А сам струсил, подумав: как бы маме не влетело из-за того, что не учусь…
— Скажи-ка, Равиль, — снова спросила тетя Мусфира, — хочешь ты учиться?
Но что тут ей сказать?
— Вообще-то…
— А ты прямо говори, не мямли!
— Вообще-то хочу, но ведь…
Я опустил голову.
— Почему же не ходишь в школу? Мать не пускает, да?
Тут я еще больше испугался: хотят, чтоб подтвердил, и тогда маме вовсе несдобровать…
— Если буду учиться, — торопливо заговорил я, — одна мама не заработает столько хлеба, чтобы мы покрыли все платежи по налогу… А мы бескоровные, телочка нам самим нужна! А не работал бы — сдали б телочку… ее Юлдуз зовут. Это я сам… не мама!
— Хорошо, хорошо, энэм, — перебила меня тетя Мусфира, нисколько не рассердившись, чего я боялся; и показалось мне, что она даже вроде б незаметно улыбнулась — дрогнули уголки ее губ. — Успокойся… понятно, энэм, все!
Наклонившись к мужчине с костылями, одетому во все военное, она тихо переговорила с ним о чем-то по-русски, но я не расслышал ни
