не получали. А тем более иные платили за лапти не рублями — приносили молоко, катык, яички, иногда масло…
И чем больше занимался я этим ремеслом, тем увлекательнее казалось оно мне. Делаешь одну пару, а думаешь уже о другой: как бы еще красивее сплести, да чтоб ряд к ряду так был подогнан — воде не просочиться!
Совестливая моя мама как-то со вздохом, сомневаясь, заметила:
— А хорошо ли получается, сынок? К тебе с заказами идут, и вроде б дед Шайхи тебя научил себе же во вред — ты у него теперь хлеб отбиваешь… Не обижаем ли старика?
Подумав, я передал слова матери дедушке Шайхи: как скажет он, так и будет…
— Я тебя затем и учил, чтоб мы вместе народ обували, — улыбнувшись, ответил дедушка Шайхи. — Войне конца не видно… что ж, босыми людям ходить? Работай! По теплу вместе с тобой лыка надерем, а пока, сколько надо, моим запасом пользуйся…
Когда я уходил, одобрительно произнес он:
— В деле, вижу, ты весь в отца своего!
Как я был рад такой похвале — знаю только сам.
И отец мне стал еще ближе…
Не на поле боя
Живой о живом и думает.
Так и мы.
Наша Юлдуз окрепла, подрастает потихоньку; лапти не покупаем — к нам, наоборот, за ними приходят; в школе я успеваю — Мадина-апа довольна мною; и весна не за горами — небо стало выше, солнце греет сильнее, снег осел, кое-где из-под него уже пробиваются ручейки…
А у нас кончилась картошка.
Осталась лишь та, что бережем на семена. Ее трогать нельзя. Не посадим в мае, не снимем урожая — следующую зиму не пережить…
Мама, как только можно, экономит последние остатки ржаной муки. По горсти в день. Готовит из муки на обед болтушку — что-то вроде супа. Чтоб хоть какая горячая еда была, желудки чтоб совсем не ссохлись… Так она говорит мне.
Измокнув, перезябнув, сходили с ней в ильмовую[4]рощу: драли кору… Высушенную и измельченную, ее можно добавлять в муку. Не мы это придумали — все так делают.
К счастью, весна, будто сочувствуя нам, пришла раньше обычного, и такая дружная, напористая была — за неделю снега как не бывало.
Не грачи первыми появились на сырых полях — люди.
Искали перемерзший, оставшийся не выбранным осенью картофель. Не так уж много было его, но все ж попадался… Перезимовавшие клубни сушили, перемалывали потом или просто толкли, получая крахмальную муку сизого цвета. Из нее пекли оладьи, а у кого было масло или молоко — варили даже кашу.
Но за три-четыре дня картофельное поле было перерыто деревней так, что теперь можно было его не перепахивать… И нужда погнала на прошлогоднее жнивье — искать колосья, утерянные во время уборки. Мы с мамой не отставали от других. Едва ли не на коленях ползали по грязи, раздвигая руками щетинистую стерню, — зато набрали за неделю полное ведро чистого зерна. Целое богатство! С ним можно будет дожить до тех пор, пока закурчавится трава, подрастут щавель, дикий лук, свербига, появятся на пустырях, по канавам лебеда и крапива… А с зеленой подмогой вовсе не пропадешь: хоть сыт не будешь, но можно дотерпеть до первых овощей… Летом — не зимой! Лишь бы, говорила мама, дал бог дождей, не наслал бы засухи…
В тот день, когда я углядел под плетнем первую молодую крапиву, нарвал ее и принес маме, а та сварила из нее суп, и мы сели ужинать, забежала к нам тетя Файруза и горестно сказала:
— Что же делается-то на свете?! Эта подлая война не только на фронте убивает… Твой дружок, Равиль, час назад умер… Да-да, Минниахмет!
Умер Минниахмет?
Я никак не мог поверить в такое. Еще вчера мы вместе сидели на уроках, потом бегали с ним в овраг, смотрели, не появился ли щавель, и… умер! Нет его. Отец погиб на фронте, а он тут, в своем доме…
Я не мог заставить себя пойти и взглянуть на него мертвого. Уткнувшись в подушку, плакал, а мама молча гладила меня по голове.
Так и уснул в слезах, не зная, что поутру ожидает меня другая страшная весть: на рассвете в мучениях скончался Фарзетдин… Сразу не стало двух моих друзей.
Оба умерли от сильных болей в животе, в судорогах. И точно так же ушли из жизни еще четверо взрослых. Шесть человек за три дня!
Раньше, до войны, покойников, по нашему старинному обычаю, хоронили одни мужчины, а женщины даже близко к кладбищу не подходили. Копать могилу тоже никто никого не просил. Сосед ли умер, близкий знакомый, просто односельчанин — считалось мужским долгом прийти с заступом без напоминаний… А сейчас мужчин в деревне, кроме хилых, вконец обессилевших за зиму стариков, не было, и председатель, дядя Самат, по наряду, как на обычную колхозную работу, выделил для захоронения умерших людей несколько женщин. Как потом рассказывали, им за это были начислены трудодни…
Из райцентра приезжали врачи, которые установили, что во всех случаях причиной смерти было отравление перезимовавшим под снегом зерном, тем самым, что мы лущили из собранных в поле колосков. И тут же поступило распоряжение: у кого есть такое зерно, обязательно обменять его на спиртзаводе — там по весу ровно столько же дадут хорошего… Снарядили для этого подводу, и тетя Файруза повезла принесенные из домов мешочки на завод…
Но не было б такого обмена — никто бы, уверен я, зерно не выбросил…
И я все больше понимал, что война — это слезы и слезы, что в войну люди гибнут не только на поле боя… Расставшись навсегда со своими друзьями детства, я в десять лет расставался с самим детством.
Награда
И, оглядываясь сейчас на то время, невольно сравнивая его с нынешним, я вижу, как действительно рано мы взрослели. В обезмужиченной войной деревне становились мы маленькими работящими мужичками.
Возраст звал к играм, а суровая жизнь требовала от нас дела.
Свиноферму, на которой я помогал маме, ликвидировали. Свиней отвезли в райцентр на заготпункт, а маму перевели в конюхи.
В эти же майские дни заболела наша учительница Мадина-апа, ее отправили в больницу, так что занятия в школе закончились раньше положенного срока. И я теперь с утра до вечера пропадал на конюшне…
Начинали пахать на высоких, обсохших под солнцем и ветерком участках. Мама поднималась на зорьке, в половине третьего, и я вставал вместе с нею.
— Поспал бы, сынок, — говорила она мне. —
