привезли со своего двора, кормился весь скот — две коровы и овцы обоих хозяйств… Вот она «прорва», а жинги сваливает на одну Белянку! И ведь строго-настрого наказывала мне: в сарай не суйся, раздавать корм сама буду — ты, чего доброго, растранжиришь попусту иль, спихивая сено сверху, упадешь, ребра переломаешь, на вилы напорешься… Пожалела!
Только б продержалась Белянка до приезда мамы! Вернется мама — как-нибудь поправит дело…
Так я успокаивал себя, с нетерпеньем отсчитывая деньки до нашей встречи… Но время тащилось нехотя, на старой скрипучей телеге, в которую впрягли ленивую, такую же старую лошадь! Может, кто по-другому ощущал течение тех дней, а я, разлученный с мамой, — таким вот образом.
И никогда не загадаешь, чему быть впереди!
Всего два дня оставалось до приезда мамы — и наступил срок Белянке телиться. Было это ночью. Жинги, прибежав со двора, одетая кое-как, наспех, разбудила меня и велела позвать деда Хабира: корова мучилась, не могла разродиться. Ее тяжкие стоны неслись мне вослед, подстегивали, когда напрямик, по глубокому снегу, мчался я к знакомому дому, стучал в дверь…
Однако дедушка Хабир тоже оказался бессильным помочь Белянке. Долго при свете фонаря возился он подле коровы, и когда увидел, что все усилия напрасны, глаза Белянки уже безжизненны, последний вздох отозвался дрожью на ее губах, смерть вошла в ее большое тело, — быстро разрезал ей живот, так достал теленочка, который, слава аллаху, дышал…
Завернув в шубу, он внес его в дом, положил на заранее разостланную солому.
Я рыдал, упав головой на подоконник.
— Не плачь, парень, — дедушка Хабир погладил меня по спине. — Телочка крепенькая, вырастите ее — будете с коровой. А плакать тебе некогда: выхаживай маленькую! — Добавил горестно: — Надеялся, спасем как-нибудь… Знать бы — прирезал раньше… Хоть мясо тогда для еды годилось бы. А то…
Не договорив, стал мыть руки над тазом. Кряхтел, вздыхал, бормотал что-то в бороду…
Вошла мать Минниахмета, прижимая к груди горшок с молоком.
— Давай, Равиль, — сказала, — покормим вашу сиротку!
Сунула свой палец в молоко, поднесла его к губам телочки, и — удивительное дело! — та начала жадно сосать, дергаясь курчавой головой. На рыжем лбу у нее белела звездочка. И я подумал: такое имя дадим — Юлдуз[3].
Смотрел на телочку — как тянулась она к молоку, переступала нетвердыми ножками, — и слезы мои высыхали…
* * *
В день приезда мамы встал я чуть свет и, быстро сделав все, что должен был, напоив подогретым молоком маленькую Юлдуз, схватил санки, побежал за околицу — дожидаться!..
И разве в такой день усидишь за партой, до уроков ли?! Пусть не обижается на меня Мадина-апа: школа школой, а тут, наконец-то, мама ко мне возвращается!
Когда вышел я за дома, ударил в лицо студеный ветер; он гнал по равнине снежные пряди, заметая санные следы на дороге, пробирался ко мне под одежонку, покалывая невидимыми иглами… На одном месте не постоишь!
Топтался на пригорке, смотрел, как розовеет небо, освещаемое холодными лучами зимнего солнца, и такой же холодный красноватый отсвет ложился на темное серебро близкого леса, на синие поля, извилистую ленту дороги, по которой должна приехать мама… Над деревенскими крышами стояли серые столбики печного дыма, со дворов доносилось глухое коровье мычанье. И опять больно сжалось мое сердце: мама-то еще не знает про нашу беду.
А мороз донимал, заставляя меня бегать. Коченели пальцы. И никого на дороге — ни подводы, ни путника!
В полдень, когда ребята возвращались из школы, сбегал домой: не надеясь на жинги, покормил опять Юлдуз, сам поел, малость погрелся. И хоть намерзшееся тело ныло, хотело тепла, желание встретить маму за деревней было сильнее. Вновь побежал туда, на прежнее место…
Как одинокий, никому не нужный галчонок метался я посреди снежного простора, и слабыми крылышками бились на ветру тонкие полы моего пальтишка. А когда в надвигавшихся сумерках со стороны леса послышались наконец-то скрип полозьев, храп лошадей, неясный шум людских голосов, бросился я навстречу; и мама, спрыгнув с саней, схватила меня, прижала к себе, целовала горячими губами мои настывшие щеки… Лицо ее было худым, шелушилось, обожженное стужей, а ладони от затвердевших мозолей казались жесткими, как дерево.
Мамочка моя!..
Я взял ее легкую котомку, и мы пошли к своему дому.
Как ни оттягивал — но все же пришлось тут, на ходу, сказать про смерть Белянки.
Мама остановилась и долго бездумно, словно забыв про меня, смотрела себе под ноги; в глазах ее были слезы…
— Неужели? — как бы еще не веря, прошептала она.
— Зато у нас есть теперь Юлдуз! — старался я приободрить маму. — Мы ее выкормим — будет корова! Не пропадем…
— Да, да, сынок, — вытирая концом платка лицо, тихо произнесла мама. — Судьба, видно, наша такая… Чего же делать — придется терпеть. Ладно хоть сами-то живы, не потеряли в разлуке друг друга…
В доме нашем, когда открыли дверь, вошли, было так же холодно, как на улице. Промерзшие углы светились мохнатым инеем. От печи веяло стылостью.
Мама первым делом затопила печь, а меня послала к соседям: пока не раскрыли погреб, взять в долг ведро картошки…
Вскоре заглянула жинги.
Сокрушалась, рассказывая, как умерла Белянка; поглядывала с тревогой на меня, будто желая угадать, жаловался ли я на нее иль нет…
Выслушав жинги, мама, не поднимая головы от таза, над которым чистила картошку, сдержанно вымолвила:
— Что ж, невестушка, спасибо.
Я думал, что жинги обрадуется: не стала мама ей выговаривать. Но такой ответ мамы почему-то привел жинги в ярость, она закричала:
— Фи! Смотреть на меня не хочет… за все мои старания! Как будто я убила корову! Делай людям добро, а взамен получишь… — Не досказав, она изо всех сил хлопнула дверью…
После этого ни жинги наш, ни мы ее порог не переступали — до одного печального случая… Но о нем будет позже.
Правда, в этот вечер, поужинав, мы все ж были вынуждены зайти к жинги — чтобы забрать нашу Юлдуз и перегнать к себе овец.
Жинги встретила молча и так же молча, с сердитым лицом закрыла за нами ворота.
Телочку, закутав в старое одеяло, перевезли на санках.
Утром же открыли подполье.
Открыли и онемели: картошка звенела в руках — такой была мерзлой.
Оказалось, от сильных холодов треснула земля, и через эту глубокую трещину в подполье проник мороз… Сколько ни перебирали клубни — даже с ведро хороших не нашли, чтобы отдать соседям. Мама крепилась, крепилась, но горе переломило: зарыдала
