деревни и всего района и других деревень и районов — кто же будет сражаться с ненавистным врагом? Мы еще не выросли, в танк нас не посадишь, с самолетом не управимся… Заберут таких, как дядя Самат? Но что проку от него! Как говорит дедушка Хабир, наш председатель из тех, от кого ни богу, ни людям пользы не дождаться: навредить сумеет, а к добру глух. Попробуй доверь ему фронтовое дело!
А такие хорошие люди, как, например, отец Фарзетдина, уже сложили свои головы.
В бумажке, присланной из воинской части, про отца Фарзетдина было написано: «…геройски погиб…» Наверно, не один десяток фашистов сумел он отправить на тот свет, а то зачем бы стали указывать: «геройски…» Но ведь и сам не уцелел! Нет больше дяди Вафы, не вернется, не пройдет по деревне на колхозную конюшню, к лошадям, которых очень любил… Как раз перед началом войны переложил он нам печь. Сколько ни упрашивала мама — ни копейки не взял за работу. «Не обижай, — сказал, — твой муж был моим товарищем…»
Фарзетдин теперь редко прибегает ко мне: слегла от горя мать, забот у него полон рот, все домашнее хозяйство на нем.
А вскоре сообщили про отца Минниахмета: «Погиб смертью храбрых…»
Минниахмет ходил с закушенной губой, на него больно было смотреть.
И хоть жинги теперь оставляла мне на день хлеба меньше, не вдоволь, как раньше, — я все равно делился им с Фарзетдином и Минниахметом, зазывал их к себе похлебать супа, поесть каши… На душе легче от того, что не один я с хлебом — и друзьям достается! Живут-то они впроголодь. Уж если Фарзетдин похудел, то о Минниахмете и говорить нечего: шея у него стала такой тонкой, что голова клонится, будто падает, то на правое плечо, то на левое; щеки и глаза ввалились…
И все равно я завидую им: у каждого из них дома мама!
Знаю, приедет моя мама, станем жить в своем доме — не будет у меня сносной еды, как сейчас, ведь негде маме взять… Но только пусть поскорее приезжает! Не пропадем. В конце концов умереть с голода, обняв маму, в сто раз, кажется, легче, чем жить, страшась жинги, каждого ее слова, взгляда…
Но месяц, другой, а мамы все нет. Видимо, не отпустят ее, пока не пройдет ровно три месяца, о которых говорили при отправке…
А по нынешнему времени месяц как год!
И у жинги, замечаю, снова портится характер. Чуть что не так, не по ней — вспыхивает, как спичка, и тут уж не попадайся ей под руку… Догадываюсь, что не ладится у нее на работе. Да разве с нашим председателем будешь спокоен! Если сюда, в дом, не смущаясь, чуть ли не ночью приходил, то там-то, в конторе и амбарах, все жилы за день вымотает… Такой приставала! А с людьми разговаривает, едва пропуская слова через зубы, поглядывая в сторону: чего, дескать, привязываетесь, не до вас!
Посмотрим, как завертится он, когда придут с фронта мужчины деревни… Не все вернутся, но те, кто останется в живых, они спросят с него! Так, не раз уж слышал я, говорят меж собой женщины, утешая друг друга. А мне при этом всегда видится одно и то же: на полном ходу влетает на улицу машина дяди Искандера, и он выходит из нее в шинели и фуражке с красной звездой…
Но черная беда не обошла и наши ворота, постучалась. Не успел затихнуть плач матери Минниахмета, как почтальон принес такой же синий, в жирных печатях конверт нам. В нем было извещение, что дядя Искандер считается без вести пропавшим.
В это я никак не мог поверить! Наш дядя Искандер и пропал без вести? Он же не пеший боец — на машине. Что — вместе с машиной его не нашли?! Может, пулей повредило ее? Но даже в таком случае дядя не поддастся немцам. Я видел, как он быстро умеет исправлять неполадки в моторе… И если враги навалятся на него — он разбросает их, как щенков! Непобедимый батыр района. Так о нем даже в газете писали, которая хранится у жинги.
Нет, тут что-то не так! Скорее всего, гоняя на машине фашистов, он увлекся, далеко вырвался вперед и заблудился. Едет сейчас глухими дорогами, выбирается к своим товарищам, а те пождали-пождали и решили: пропал Искандер, пропала его машина! Не все же знают, какой он, мой дядя Искандер… А заблудиться легче легкого! В прошлом году, когда ходили по ягоды, я тоже, отстав от ребят, заплутал. Мама тогда чуть не умерла от страха за меня, мерещилось ей, что волки меня разорвали, утонул в болоте я, увезли с собой лихие люди… А со мной ничего особенного не случилось. Искал-искал дорогу, а устав, лег в копне сена спать. Да так сладко спал — только утром проснулся. И пошел в ту сторону, где лаяли собаки, петухи горланили. Оказалось, это деревня Ильиновка, что всего в пяти километрах от нашей. Там, расспросив, узнали, что я племянник шофера Искандера, и один русский парень тут же отвез меня на лошади домой… А ведь для мамы я тоже всю ночь был без вести пропавшим!
Вернется дядя Искандер, не может не вернуться… И гармонь мне привезет, как обещал. Знает, что я хочу стать, как он, шофером, а еще гармонистом. Когда уезжал на фронт, сказал мне: «Ты жди, Равиль, вот в этой самой машине, в этой кабине обязательно привезу тебе гармонь!»
Как же я могу ему не верить? Он никогда меня не обманывал.
Пусть десять таких синих конвертов пришлют, а мой дядя Искандер приедет домой!
Если б еще жинги верила в это…
Но как только она прочитала бумажку-извещение — румяное лицо ее стало белее снега; бессильно опустившись на стул, долго сидела так — с остановившимися, недвижными глазами, отрешенно, бессмысленно уставясь в дверной косяк; и вдруг пронзительно, душераздирающе закричала, вцепившись пальцами в свои густые волосы… Ее протяжный, стонущий крик, от которого у меня по телу мурашки пошли, тут же потонул в рыданиях, и казалось, конца не будет плачу. Причитая, жинги кляла войну, Гитлера, свою судьбу…
— Искандер, — повторяла она, — Искандер мой…
И так до самого вечера.
А когда я зажег лампу, жинги вытащила из-под печки бутылку водки, которую берегла там на случай внезапного приезда дяди Искандера, и сказала не мне, а своей лохматой, пляшущей на стене тени:
— Жила я надеждой, а теперь какая жизнь для меня?!
