разглядеть среди всех дедушку Шайхи. Вернее, не дедушку — того, прежнего Шайхи… Но, вероятно, потому не узнавал его, что никак не мог представить это старое, в морщинах, со слезящимися глазами лицо — молодым? Не мог представить сутулую спину по-воински молодцевато-прямой, и чтоб в руках было не шило, а грозно посверкивающий клинок?
Главное же, что уяснил я для себя возле дедушки Шайхи, что он незаметно внушил мне, — в жизни ничего бесследно не проходит, люди помнят людей, сделанное тобой доброе дело может отозваться спустя годы, когда ты сам уже забыл о нем…
В один из вечеров дедушка заговорил о моем умершем отце. Как жадно, нетерпеливо слушал я каждое его слово! Ведь я не только не помнил своего отца — с трудом мог вообразить, каким он был в жизни. Знал лишь от мамы, что был добрый, очень любил нас с ней и, уходя утром на работу, часто брал меня с собой, сажал на плечо, нес так через всю деревню. Умирая, просил неизвестно кого: «Дайте же мне дожить, когда Равилю исполнится семь лет, дайте посмотреть, какой он будет…»
С маминых слов составил я себе портрет отца. У него было смуглое продолговатое лицо с густыми черными бровями, он любил смеяться, петь песни и вообще был веселым, общительным человеком, как и его младший брат, мой дядя Искандер, и очень подвижным к тому ж при своем высоком росте и грузном телосложении. Один изо всей деревни ходил в Ильиновку, где русский учитель учил его русской грамоте и всему, что знал сам… Поэтому русский язык, по выражению мамы, он «пил, как воду».
Вот, пожалуй, все мои сведения об отце.
Но как только повел о нем свой рассказ дедушка Шайхи — отец, до этого далекий, словно бы оказался здесь, рядом; я увидел, как широко, размашисто шагает он по улице, в расстегнутой куртке, хромовых сапогах, с наганом на широком ремне… Первый комсомолец в нашей деревне!
Увидел я, потому что так сумел показать мне отца красноречивый и мудрый дедушка Шайхи.
— Тебе сколько годков-то? — спросил он у меня.
— В мае десять исполнится, дедушка.
— Десять… Ровно вдвое был старше твой отец, когда мы избрали его первым председателем нашего колхоза. Смекаешь? Какого ж ума и какой смелости был этот человек, раз ему доверили все хозяйство даже упрямые, гордые старики!.. И дела наши с ним не шли — бежали. Да что об этом — о другом скажу… Горячий он был, как огонь, и открытый весь, душа нараспашку… Тебе, наверно, мать не рассказывала, как он женился на ней?
— Н-нет…
— Мал еще — потому. Но тут худого ничего нет — послушай… Что ни поймешь сейчас — с годами ближе станет. А было так… Твои дедушка и бабушка ни за что не хотели, чтобы их единственная дочь стала женой молодого председателя. «Не отдадим ее за безбожника, за коммуниста, читавшего книги русских!» — твердили они. Плевали вслед будущему зятю своему… Он похудел от страданий, а твердил тоже свое: «Все равно женюсь на этой девушке, без которой нет мне человеческого счастья!» И однажды в полночь пошел к ним в дом, положил там наган на стол и сказал: «Мы с Магсумой любим друг друга, и, если не отдадите ее за меня, сначала вот тут, на ваших родительских глазах, умрет от пули Магсума, потом здесь же застрелю себя!» Может, пугал, а может, довели до отчаянности… Чужая душа потемки! Но даже в этом — орел, мужчина!.. Верно?
Я взволнованно кивал головой, боясь одного, как бы дедушка Шайхи не замолчал… Пусть рассказывает хоть всю ночь!
Я был согласен с ним: нелепо оборвалась жизнь отца. Такой сильный был человек — и так легко увела его смерть…
Зимой тридцать пятого года, возвращаясь ночью с районного совещания, он был застигнут бураном и сбился с пути. Слез с саней, чтобы кнутовищем нащупать твердую, наезженную дорогу, а молодой конь, испугавшись чего-то, рванул в сторону и скрылся в бесновавшейся снежной крутоверти. В санях остался отцовский тулуп…
Долго блуждал отец по степи, но длинная, как год, январская ночь сделала свое дело: выбившись из сил, он присел отдохнуть и заснул… Потом выяснилось: всего с километр не дошел он до крайних изб Ильиновки. И утром, когда буран затих, ильиновские мужики, поехавшие в поле к ометам, наткнулись на него. Вернее, их собака разгадала в снежном бугорке замерзающего человека. Мужики, укрыв отца своей одеждой, сразу погнали лошадь к нам… Отец же, оказавшись дома, в тепле, полез на горячую печь, и скорее всего от этого — резкой смены холода и тепла — у него началось тяжелое воспаление легких. Восемь месяцев болел, боролся, но уже не встал с постели.
— Вести колхоз башки хватало, — ворчливо заключил дедушка Шайхи, — а вот что после сидения в снегу нельзя было на печку — недодумался он… Жил бы — непременно взяли б его в район в большие начальники.
— Он на войну б пошел! — возразил я.
— И на войне, глядишь, не пропал бы, — согласился дедушка Шайхи. — Такому самое место в командирах!..
Он посмотрел на меня с укоризной и сказал:
— Уши у тебя, вижу, хорошо работают, а руки нет… Чего зря сидеть? Я лапти плету, и ты лыко бери, плети. Наука нехитрая, а какое-никакое — ремесло!
Сам дедушка Шайхи плетет лапти так искусно и прочно, что изготовленную им лыковую обувку хвалят и берут не только в нашей деревне — из соседних за ней приезжают. Но мне поначалу это дело показалось недоступным для ума и пальцев — ни выдумки не хватало, ни проворства… Однако дедушка Шайхи не отступился — показывал, терпеливо учил, подхваливал, когда получалось. И недели через две сплел я — от начала до конца — лапти на свою ногу, а затем для мамы.
Как сияли ее глаза, когда она держала в руках это мое изделие! Признаться, я сам был на седьмом небе от счастья, от горделивого сознания, что умею, могу… А мама ласково притянула меня к себе и, продолжая любоваться лаптями, сказала:
— Совсем такие, как дед Шайхи делает… ничуть не хуже!.. Помощник ты мой!
Месяца не прошло, как я уже плел лапти соседям и всем, кто просил меня об этом. Пара стоила пятнадцать — двадцать рублей, и хоть деньги в ту пору ценились низко, даже такой небольшой приработок был подспорьем в нашей жизни, когда после гибели коровы нечего было нам продавать, ни копейки ниоткуда
