Он лишил ее уединения. Он лишил ее стыда.
Меррик касался ее тела, когда хотел и как хотел. Вновь и вновь сверкающие глаза останавливались на Алане, когда она каждый вечер подавала воинам ужин. Снова и снова обещание Меррика звучало у нее в ушах, независимо от воли и желания.
«Ты будешь принадлежать мне, саксонка… на самом деле ты и так уже моя».
Вчера ночью он притянул ее к себе так, что завитки волос на его груди коснулись ее спины, мускулистое бедро — ног. Они лежали, как любовники, хотя любовниками не были: рука Меррика крепко охватывала талию, теплая знакомая ладонь лежала на животе девушки.
А утром, к бесконечному удивлению Аланы, проснувшись, она обнаружила, что уткнулась носом в жесткую темную поросль волос на его груди, а он разглядывает ее с ленивой усмешкой.
Пальцем Меррик коснулся кончика ее носа.
— Сегодня вечером, милая ведьмочка, — прошептал он. — Сегодня вечером.
Смертельный страх охватил Алану. В холодном рассветном полумраке она решила: никогда она не покорится норманну! И тогда на ум пришла мысль, порожденная отчаянием.
Она должна бежать, пока не поздно!
Алана не молила небеса откликнуться и не ждала спасения. Следовало признать, что в последнее время от молитв было мало проку. Нет, она осмелится не согнуться под гнетом божественного провидения, и если она хочет ускользнуть от Меррика, то должна рассчитывать только на себя.
Алана не могла довериться Сибил. Закусив губу, вспоминала она ночь первого побега. Сибил не замедлила указать на нее как на зачинщицу. Хоть они и сестры, но Алана чувствовала: Сибил пойдет на все, лишь бы защитить себя, пусть даже ценой несчастья ближнего.
Бежать одной — это была здравая мысль. Кроме того, Алана знала, что Сибил далеко не беспомощна. Она вполне могла постоять за себя, и, кроме того, Сибил не угрожала опасность угодить в постель Меррика.
Возможность бежать представилась скорее, чем Алана надеялась. В тот же самый день она услышала, как один из воинов сказал, что утром Меррик отправился верхом осматривать земли и не стоит ждать его раньше вечера. «Могущественный лорд обозревает владения, отобранные им у другого лорда!» — язвительно усмехнулась Алана, но тут же мысли лихорадочно заметались. Она едва могла сдержать возбуждение: впервые забрезжил слабый лучик надежды!
Вскоре после полудня у слуг выдалось немного свободного времени, и они решили перекусить. Алана не стала искать свободного уголка, как остальные. Она улучила момент и незаметно завернула большой ломоть хлеба с сыром в полотняную салфетку. Алана едва сдерживала дрожь рук, завязывая салфетку и подхватывая кувшин с элем. Никто не сказал ни слова, когда она выскользнула за дверь.
С высоко поднятой головой она пересекла двор и как ни в чем не бывало направилась к открытому выгону.
День стоял пасмурный, но кое-где сквозь облака пробивался слабый солнечный свет. Алана озябла из-за сырости и пожалела, что, уходя, не накинула плащ, но не вернулась: ничто не должно сбить ее с намеченного пути. Еще немного, и она окажется на свободе…
— Стой! — дюжий норманн преградил ей дорогу.
Ему не понадобилось много времени, чтобы узнать Алану.
— Милорд не давал указаний пропускать вас.
— Не сомневаюсь, также он не давал и указаний не выпускать меня, — смело ответила Алана.
Она едва дышала от волнения. Видя, что воину нечего возразить, она вскинула голову и показала ему узелок с припасами:
— Повар велел мне отнести лорду еду, он здесь неподалеку.
Кажется, страж не собирался верить ей на слово. Он взял узелок и угрюмо потыкал в него пальцем. Судя по всему, осмотр удовлетворил его, но все равно он колебался.
— Странно, что милорд ничего не сказал мне, воин глянул на девушку сверху вниз из-под шлема.
— Ну уж насчет этого не знаю, — заметила Алана, — но я знаю, что он будет очень недоволен, если я задержусь. Гнев его будет ужасен, потому как из-за тебя, страж, милорд останется голоден. И мой гнев будет не менее ужасен, — добавила она.
Алана не мигая смотрела на воина. Тот побледнел и сунул узелок обратно ей в руки.
— Ладно, идите, — пробормотал он.
Алана чуть не закричала от радости, но сдержалась и постаралась как можно быстрее отойти от воина подальше. Не останавливаясь, она поглядывала по сторонам, нет ли где норманнских воинов или их лошадей.
По пути в деревню она обогнала несколько пастухов, столкнувшись с ними на извилистой тропе, но те не обратили на девушку никакого внимания. Алана собиралась зайти в свою хижину, чтобы забрать травы, собранные матерью. Более ценного у нее ничего не было. Она надеялась, что ей удастся продать их и выручить несколько монет. Но сначала следовало навестить Обри.
Оказавшись в деревне, Алана прямиком направилась к хижине старика.
Обри сидел у огня, протянув к теплу узловатые руки. Он удивленно повернул голову к двери, когда Алана появилась на пороге.
— Алана!
Она упала на колени рядом с ним.
— О, хвала Господу, ты невредим! — воскликнула она. — Мы должны уйти из деревни, Обри! Уйти, пока не поздно!
— Уйти? — Обри заглянул ей в лицо. — Куда, дитя?
Она уцепилась за его руку.
— Все равно куда! Может быть, в Лондон? Я не могу оставаться в Бринвальде! Нет, я не останусь! Я должна уйти, а ты должен пойти со мной!
Обри покачал головой.
— Алана, — мягко сказал он, — я провел в Бринвальде всю свою жизнь. Поступай, как знаешь, но я не могу уйти.
Обри, ты должен!
— Нет, Алана, я не могу.
Как ты не понимаешь? Я должна бежать! Бежать от…
От Меррика Нормандского?
— Да!
Обри потер морщинистую щеку.
— Почему? Ведь он тебя не обидел, правда?
Да, но…
О, как ему объяснить? И на исповеди она с трудом призналась бы, что собирается сделать с нею Меррик, а рассказать об этом Обри уж никак не могла. Слишком велик был стыд. Всплеснув руками, Алана добавила:
— Но он грозит мне смертью! Обри слабо улыбнулся:
— Смерть скорее придет ко мне, чем к тебе, Алана.
Она отчаянно замотала головой, прерывисто дыша.
— Если я останусь… случится что-то ужасное, я знаю!
Старик поджал губы:
— Откуда?
— Я видела сон. Я видела Меррика во сне, а мои сны никогда не обманывают, Обри. Тебе это известно лучше, чем кому бы то ни было. Мне снились смерть, тьма и кровь, — она чуть не плакала. — И он, Обри! Он в том кошмарном сне вонзал мне в грудь меч!
Обри вздохнул:
Алана, я тоже был уверен, что Меррик Нормандский — чудовище, возжелавшее все и вся подчинить себе. Но он каждый день присылал мне еду из замка, а вчера пришел сам. Он спросил, не нужно ли мне чего. А когда я спросил о тебе как ты, Меррик сказал, что ты питаешь глубочайшую неприязнь ко всему норманнскому, особенно к нему. Но он утверждал, что живешь ты хорошо, — старик положил руку на ее золотистую головку, — и я вижу сам, что с тобой все в порядке. Я знаю, должны промчаться бури, но твои страхи напрасны, так что успокойся! Я уверен в том, что говорю, Алана.
