даже петухи не орут.
И чего сбежала, спрашивается. Нравилось же все, я-то помню.
— Ну так что? — сверлит меня взглядом, и я чувствую себя, как преступник на допросе.
Честное слово, можно вытащить человека из органов, а вот органы из человека не вытянешь.
— Да перестань, не стал бы я за счет бабы самоутверждаться.
— Значит действительно понравилась.
Я молчу. Как-то не привык я свою личную жизнь обсуждать. У меня ее, впрочем, и не было этой личной жизни.
— Да он запал на нее, — за спиной неожиданно раздается голос Санька.
Мы с Глебом моментально оборачиваемся. Пацан стоит и входа, жует яблоко и таращится на нас.
— Во-первых, подслушивать чужие разговоры некрасиво.
— Да я случайно услышал, вы так громко разговаривали, — прожевывая кусок, отвечает Санек.
— А во-вторых, с набитым ртом говорить неприлично.
— Ты все время так делаешь, — парирует племяш.
— Ты мне стрелки не переводи. И давно ты тут стоишь?
— Не, — качает головой, продолжая жевать, — я за яблоком ходил.
— За яблоком он ходил, ты уроки сделал?
— Угу, — мычит и кивает в ответ.
— А если я проверю? — прищурившись, смотрю на пацана.
Он пожимает плечами.
Я знаю, что в этом нет необходимости, с учебой у него в принципе проблем нет, не считая семи двоек, но это даже забавно, учитывая обстоятельства.
— А биологию выучил? У тебя семь двоек, вообще-то.
— Так ты сам сказал пока не исправлять.
— Ты сказал не исправлять? — вмешивается Глеб. — Ууу, да ты, брат, потерян для общества.
— Отвали, а у тебя слишком длинный язык.
— А что я сказал? — Санька разводит руками. — Это же правда.
— Иди давай, в душ, чистить зубы и спать, раз все сделал. Детское время закончилось.
— Я не ребенок, — насупившись, отвечает Санек.
— Ага, взрослый.
— Взрослый, — повторяет обижено.
В этом вся наша проблема. Он слишком торопится повзрослеть.
— Иди давай, взрослый. Двойки после собрания начнешь исправлять.
— И все-таки она стремная, — заключает Санька, и наконец уходит.
Я устало откидываюсь в кресле и допиваю свой коньяк.
— Санек, значит, в курсе? — уточняет Глеб, когда Сашка исчезает из виду
— Сам догадался.
— Ну это как раз неудивительно, он пацан не глупый.
— Не глупый, — соглашаюсь.
— Так каковы дальнейшие шаги сего предприятия?
— Я же говорю, не имею ни малейшего понятия, завтра на собрание родительское схожу, там видно будет.
— Надо же, уже и на собрание ходим. Слушай, да тебе, Буров, оказывается ничто человеческое не чуждо.
— Глеб?
— Что?
— Нахер иди.
— Нет, брат, нахер — это к заднеприводным, а я домой, к любимой жене.
Он поднимается со своего кресла и даже не пытается скрыть самодовольное выражение на своем лице.
— Значит собрание, а что потом?
— Суп с котом, давай уже, к жене.
Глава 16. Продолжаем игру..
Михаил
Приехал пораньше, сам не зхная, зачем. Собрание было нуазначено на шесть часов и времени до него бьыло полно. Мог заехать пожрать нцормально, а вместо этого, прямо с базы сюда рванул.
Сначала я даже сомневался, сидел в машине, думал, что вообще делаю. Веду себя, как пацан прыщавый, Глеб прав, идиотизм.
Но сама возможность наблюдать за ее реакцией вызывает какое-то, если не незнакомое, то давно забытое чувство абсолютного удовлетворения.
Теперь вот смотрю на ошарашенную моим неожиданным появлением училку и думаю, что все правильно сделал.
— Марина Евгеньевна, познакомьтесь, Михаил Юрьевич Буров, член совета учредителей, — чересчур официально представляет меня директриса.
Беглянка, однако, на меня не смотрит.
— Чем обязана? — вроде со мной говорит, а в упор глядит на Воскресенскую.
— Михаил Юрьевич…
— Спасибо, Анна Николаевна, — я как-то слишком нетерпеливо перебиваю директрису, тем самым вынуждая Марину Евгеньевну осчастливить меня своим вниманием. — Я бы хотел поприсутствовать на уроке, если вы не против, — сообщаю, глядя на нее сверху вниз.
В прошлый раз она казалась выше.
— Видите ли, я приехал раньше, чем планировал, — объясняю свое появление, пусть это вовсе и не требуется, впрочем, как и разрешение, — полагаю, вы не будете против моего присутствия?
Надо отдать ей должное, в руки Марина Евгеньевна берет себя быстрее, чем мне хотелось бы. Растерянность, отразившаяся на ее лице при моем появлении исчезает в считанные секунды.
— Пожалуйста, — произносит твердо и смотрит мне прямо в глаза.
Не знал бы я наверняка, что узнала, поставил бы твердую пятерку, за актерское мастерство и умение держаться. Вот только я на тысячу процентов уверен в том, что узнала она меня, не так уж и пьяны мы были в ту ночь.
Если уж я опознал в этой бледной серой мыши в уродливых очках и с раздражающим меня до белого каления дебильным пучком на голове роковую красотку из клуба, то она-то и вовсе не могла не узнать во мне мужика, с которым провела ночь.
— Это еще что такое?
Наши гляделки прерывает пронзительный визг директрисы. Мне кажется, что от ее визга у меня в ушах вот-вот барабанные перепонки лопнут к чертовой матери.
— Марина Евгеньевна, я спрашиваю, что это такое?
Я просто инстинктивно перевожу взгляд на причину истеричного визга Воскресенской и на секунду столбенею, глядя на нечто… Шевелящееся и извивающееся.
— Черви, земляные, половозрелые! — четко и звонко рапортует Марина Евгеньевна, глядя не на свою непосредственную начальницу, которую, судя по бледности физиономии, вот-вот стукнет удар, а на медленно охреневающего меня.
В принципе я сам виноват, что решил прийти без предупреждения.
Сказать, что только что Мариша Евгеньевна меня урыла — значит ничего не сказать. Правда, сама пока этого не поняла.
Черви? Она серьезно притащила на урок червей?
Продолжая охреневать, я смотрю на мелкую училку, упрямо и сверляющую меня взглядом.
— Я боюсь спросить, что еще у вас тут половозрелого, Марина Евгеньевна?
Ну не мог я не задать этот вопрос, просто не простил бы себе. И глядя на то, как мгновенно вспыхивают щеки училки, как раскрываются шире ее большие карие глаза, испытываю неописуемое удовольствие.
— А вы не спрашивайте, и бояться не придется, — недолго подумав, отвечает Марина Евгеньевна, а я понимаю две вещи.
Первая — Санек был прав, и она слегка чокнутая, потому что нормальная бы червей в класс не притащила. Вторая — теперь эта чокнутая нравится мне еще больше.
Несколько секунд я просто с интересом ее рассматриваю, давя в себе желание сорвать с ее волос резинку.
Этот пучок станет причиной моих ночных кошмаров, если я увижу его еще хотя бы раз.
— Марина Евгеньевна, — внезапно напоминает о себе Воскресенская.
Я уже успел о ней забыть.
— Вы хоть понимаете, что это, — она пальцем указывает на парту, — уже ни в какие
