на два. А здесь – простор, масштабы! Русских надо научить пахать для нас землю не сохой, а трактором. И в этом залог нашей мощи. И – немного бы культуры… Нет, истинный ариец должен признавать культуру всякого народа. Если она есть, конечно. Жаль – мало. А впрочем, на чистой бумаге легче рисовать. Восток – бумаги белый листок… О, Клаус, да ты стихами заговорил!»
Капитан закончил утренние упражнения и приступил к туалету. Тщательно вычистил зубы, ополоснул грудь, плечи, довольно фыркая и разливая воду по полу. Нажал на пуговицу умывальника – тонкой струйкой зажурчала вода в ладони. И вдруг вспомнилось детство, скрипка, пансионат фрау Щульц на уютной Рингштрассе в Гамбурге. Пальцы непроизвольно зашевелились в тоске по клавишам фортепьяно. Дикий Восток… Где в этой глуши достанешь фортепьяно? Да, нелегок крест миссионера. Но Восток ему даст все: землю, богатство, независимость от толстосумов и… приставку «фон», утерянную обедневшим отцом. Клаус Штубе дворянин, интеллигент по воспитанию, высококультурный человек, а не какой-то там ожиревший солдафон наподобие майора Менцеля.
Чисто выбрив подбородок и натянув наглаженный мундир, капитан крикнул:
– Hans, Frühstück![1]
– Gedeckt, Herr Hauptmann![2]
«Ах, этот Ганс… Совсем я его разбаловал. Он позволяет себе отвечать через дверь», – подумал капитан и вышел в столовую. Он галантно раскланялся с фрау Эльзой и уселся за стол. Фрау Эльза и Ганс ему прислуживали.
Яичница с ветчиной была отменная, настроение прекрасное, и Штубе решил пожурить старого Ганса в другой раз. Он даже позволил фрау Эльзе развлечь себя разговором. Развлечение, конечно, смешное – на что способна простая немка, оторванная от родины долгие годы? И все-таки слушать в этой глуши немецкую речь из уст дамы, да еще с берлинским акцентом, доставляло удовольствие. Что значит немецкая порода! Сохранить такую правильную речь, манеры – это прекрасно. Фрау Эльза настоящая арийка, видно с первого взгляда.
«Сколько ей лет, сорок? Сорок пять? А как сохранилась! Да-да, арийская кровь… Порода выводится столетиями. И ее младший сын Фриц отменный мальчик. Хорошо я сделал, что устроил его в офицерскую школу. Он унаследовал кровь матери… Как там мои малыши?»
Капитан машинально вытащил из нагрудного кармана портмоне, чтобы достать фото семьи, но тут же спохватился и положил обратно. Опять вспомнилась Полина.
«Баба Полина… Черт возьми, все же отличаются немки от всех других женщин. Кто это сказал: «С какой прекрасной индианкой ни спи, а мечтаешь о белой»? Да-да. Но чьи это слова? Нет, не помню. В этой стране все забудешь… Даже парижанки отличаются. Знаменитые парижанки. С немкой иное чувство. С немкой – это серьезно. С немкой – основательно».
Он взглянул на часы и остался доволен собой: из упущенных на сон тридцати минут пятнадцать уже наверстал. Пять минут сэкономит на сигаре, десять – на прогулке. Порядок – прежде всего. Это не педантизм, а самодисциплина.
* * *
Радужное настроение капитану испортили в первую же минуту его рабочего дня, доложив, что в пяти километрах от Липовки под утро взорван мост через овраг. Комендант решил посмотреть сам. Плюхнулся на кожаное сиденье «оппеля» и махнул перчаткой. Впереди машины, разбрызгивая грязь, рванулся мощный ДКВ с тремя солдатами, позади зарычал такой же мотоцикл.
Весеннее солнце ощутимо пригревало, и Штубе, засунув в карман перчатки, расстегнул плащ. Ветер приятно щекотал лицо, и не хотелось думать об очередной диверсии.
Проскочили мимо церкви, на краю деревни рыжий пес с хриплым лаем бросился вслед и тут же отстал. Вырулили на дорогу. По бокам редкой зеленью покрывались поля, мелькали длинноветвие ивы, вспугнутые шумом мотоциклов птицы вспархивали чуть ли не из-под самых колес. Владения коменданта Клауса Штубе развертывались перед глазами походной картой. И на них бесчинствуют партизаны, не дают покоя коменданту. Не думать о них нельзя. Этот служака Менцель снова потребует отчета о принятых мерах. А что может капитан Штубе? Как выловит этих бандитов среди болот и лесов? В прошлую диверсию он расстрелял двоих подозрительных мужиков, выдав их за партизан. Придется и в этот раз повторить. Для устрашения и для отчета.
«В чем дело? – думал Штубе. – Какие твердолобые эти мужики. В плане «Барбаросса» говорится, что белорусы – народ спокойный, мягкий, покорный… Черт-те что! Коммунистическая зараза и здесь пустила корни. Истреблять! Да-да, огнем и мечом, если слова бессильны. Таков наш крест. И к черту всякую сентиментальность! Спокойно, Клаус, спокойно. Из-за чего ты нервничаешь? Спокойствие для педагога, проповедника, миссионера – прежде всего».
Подъехали к месту диверсии. Мост через овражек был взорван с обеих сторон, и помятые конструкции его загромождали провал. Небольшой мост, метров десять в длину, но хлопот с восстановлением немало. Взвод солдат растаскивал обломки и готовил новые перекрытия. Работали старательно, только слышались команды молоденького лейтенанта.
«Чисто сработано, черт возьми! – подумал Штубе, выходя из машины и разминая затекшие ноги. – Опять дело рук Маков-ский. Что ж, подсохнет, надо всерьез заняться этой шайкой».
Подскочил лейтенант и бойко отчеканил, что работы по восстановлению будут закончены к обеду. Комендант поощрительно кивнул и успокоился. Лейтенант доложил также о двух задержанных мужиках, которые крестились и уверяли, что они из дальней деревни и идут в комендатуру по делам.
«Значит, не липовские, – подумал комендант. – Вот и прекрасно. Сойдут за партизан. Должен ведь я отчитаться перед бесноватым Менцелем. Отчитаться… Перед кем? Парадоксы. Сплошные парадоксы».
Приказал отправить мужиков в комендатуру, походил по шуршащей насыпи, дал распоряжение усилить охрану моста, полюбовался окрестностью, стаей угольно-черных грачей на ближайшей пашне и укатил в Липовку. Надо допросить этих двух. Хотя что их допрашивать. Написать отчет Менцелю, сделать кучу всяких мелких дел и после обеда обследовать детский дом в Метелице. В самом деле, не может ведь мелкая диверсия вывести из равновесия немецкого офицера Клауса Штубе.
* * *
Вывести из равновесия, да и то ненадолго, Клауса Штубе мог только ветер, взыгравший на Лысом холме после обеда. Он, словно кляпом, затыкал рот, заклеивал глаза, пытаясь вырвать коменданта из мягкого сиденья «оппеля» и швырнуть в грязь на чужую неприветливую землю. Штубе гнул свою горделивую фуражку перед ветром, как будто кланялся, и злился на себя. Он увидел в этом нечто символичное, даже хотел остановить машину, чтобы поднять верх. Но до детского дома оставалось каких-то полкилометра, и Штубе, сцепив зубы, дотерпел до конца.
Детский дом находился в старинной панской усадьбе на отшибе деревни. Большой бревенчатый дом склонился левым углом к земле, будто присел на корточки в густом кустарнике сирени, крыльцо новое, с ребристой балюстрадой, ведущей на стеклянную веранду, три
