только дул привычный северяк, срывая с труб над хатами сизый дым, вея по шляху тонкую, отливающую синевой поземку. Не мычали коровы в хлевах, не повизгивали свиньи. Не стало скотины в Метелице. Свиней порезали осенью, тайком, воровато, укрываясь от полицейского глаза, коров заграбастал немец. Что ни месяц – то новый налог. И собирает Гаврилка мужиков решать, кого на этот раз оставить без молока. Первый раз отобрали у семей коммунистов, потом начали чистить всех подряд. И этого не хватило. Порешили молоко оставшихся коров делить поровну между деревенскими детишками. А если и дальше так пойдет, то что ж поделаешь – «свою титьку давайте». У Савелия Зорьку не забрали, потому, как сказал староста, «возвернулся он по своему хотению, значит, от партейных отрешился». И еще: корова Савелия считалась одной из лучших в деревне. Теперь Ксюша делит молоко на три части, две из них отдает детным бабам.
Не успел Савелий поравняться с Захаровым двором, дорогу ему перегородила Полина с коромыслом в руке и двумя порожними ведрами.
– Стой, Данилович, с порожним перейду! – Полина стрельнула в Савелия игривым взглядом. – Аль не боишьси?
– Поздно мне бояться. Давно перешли, – ответил он и остановился.
Полина стояла перед ним, повязанная цветным платком, в валенках, в коротком кожушке нараспашку, будто и не замечала мороза. Плотная телом, румяная, она улыбалась с бабьей откровенностью и вызовом: что, не хороша?
– Гляди-ка, лихой мужик! – Она подступила вплотную так, что слышно стало ее шумное дыхание. – Коли так, зашел бы грубку поглядеть, чегой-то задымила. Мужика ить в хате не стало, а без грубки – бррр как зябко! Чарку поднесу. Не горилка – огниво! – Она передернула плечами и улыбнулась.
Савелию вдруг стало интересно поговорить с Полиной. Было в ней что-то непонятное. С чего так баба переменилась? Веселой она всегда слыла, но теперешняя веселость какая-то неразумно отчаянная. Веселость на грани слез.
– В другой раз как-нибудь, – отказался Савелий, чуть отстраняясь от напирающей грудью Полины.
– Ну, ладно, авансом угощу. Больно ж хороша горилка! – не отступала она.
– Не употребляю я этого дела. – Он улыбнулся. – Вишь, ослаб. Ксюша говорит, иссох – на просвет видать.
– И-и-и! – протянула Полина. – Много твоя Ксюша понимает. Сухой мужик всегда жилистый! – Она так весело расхохоталась, что забренчали ведра.
Савелий неожиданно для себя подумал, что не приди немец, не угони мужика в леса бродяжничать, не стала бы Полина такой. Что же, довели ее или сама докатилась? Видно, и то и другое. Ведь была Полина исправной молодухой, хорошей матерью и хозяйкой.
– Эх, баба! – вздохнул Савелий. – Скользкая твоя стежка.
Полина вдруг переменилась в лице: улыбка исчезла, губы перекосились в злобе, взгляд стал колючим и дерзким. Все это произошло в доли секунды. Она приблизилась к Савелию и процедила сквозь зубы:
– А мне о Захаре легко слухать всякое? Хорошо твоей Ксюше с мужиком под боком, а мне теперя что же?.. Глянуть бы на нее, кабы ты вот так, как Захар… – Она прервалась, нервно шевеля губами и раздувая ноздри.
Савелию стало жаль Полину, озлобленную, беспомощную, загнанную войной в тесный угол и прижатую к стенке, как и он. Пропадает баба без мужика, слабой оказалась, пошла вразнос, не вынесла тоски душевной – ударилась в разгул.
– Может, слухи? – спросил он, пытаясь успокоить Полину.
– Кабы слухи. – Она на минуту присмирела, потом снова зло зашептала: – В чистенькие метишь? А твоя стежка далече от моей?
Давно ждал Савелий попрека от людей. Боялся, хотел верить, что не услышит подобных слов, и ждал, тянулся к ним. Дождался!
Видно, Савелий побледнел, потому что Полина отшатнулась, поглядела на него и залепетала:
– Прости, Савелий, я не хотела. Сам довел… По бабьей дурости. Слышь, Савелий, ты куда? Погодь!
Савелий уже шагал по узкой стежке вдоль плетней, хрустя снегом, как хромовыми сапогами. Этот хруст с каждым шагом подгонял его: скорей, скорей! Казалось, есть что-то очень важное в том, если придет к Тимофею минутой раньше.
Увидев Савелия, Тимофей обеспокоился и, долго не переча, обещал свести с Маковским в ночь под воскресенье.
У Савелия немного отлегло от сердца, но вопрос Полины: «А твоя стежка далече от моей?» – стоял в ушах постоянно. С ним он ложился спать, с ним вставал и целый день, чем бы ни занимался, с кем бы ни разговаривал, слышал злой шепот. Три дня не выходил из дому, а в субботу заставил себя выйти и потоптаться перед двором Гаврилки, показаться старосте на глаза. На всякий случай предупредил Ксюшу и деда Антипа, чтоб говорили в голос: пошел в соседнюю деревню по гостям!
* * *
Дождавшись ночи, Савелий заторопился к условленному месту, к старой горбатой сосне на краю леса. И тут его охватила робость. Как-то встретит его старый товарищ Григорий Маковский? Неужто не поймет, каково ему сидеть в Метелице? Не может такого быть. С Григорием они знакомы еще с конца двадцатых годов по комсомольской работе, хотя и жили в разных деревнях, потом уже в Метелице трудились рука об руку. Да знает его Маковский, как облупленного, и никаких сомнений быть не может. И все же Савелию не по себе. Как тут ни крути, как ни выкручивай, он в стороне от войны вот уже ползимы.
Стежка к лесу была хорошо укатана полозьями санок, утоптана ногами мужиков и баб. Каждый день ходили сюда за сушняком, за дровами. К ночи мороз начал сдавать, тучи затянули месяц и стало темно, как в подвале. Запушил мягкий снежок, застилая и без того чуть приметную стежку.
Не успел Савелий подойти к сосне, раздался девичий голос: «Савелий Данилович?»
– Я, Люба, я, – отозвался он и увидел перед собой вынырнувшую как из-под земли Любу.
Одета она была просто и легко: в стеганой фуфайке, в шапке-ушанке, обута в бурки. Савелий узнал ее больше по голосу – в темноте лица не разглядеть.
– Давно поджидаешь? – спросил он.
– Толечки пришла. – Люба помолчала. – И остыть не успела.
– Уморилась? Не близко, поди.
– Я привычная, Савелий Данилович. Через пару часиков будем на месте. Идемте.
Она повернулась и пошла в лес по невидимой, известной только ей одной стежке. Савелий двинулся следом, ступая наугад по слабо утоптанному снегу. Минут десять шли молча. Савелий не находил, о чем говорить. Об отряде он знал кое-что от Тимофея, а расспрашивать подробней у Любы неловко, ведь все равно ничего толкового не скажет. Не может сказать. Зачем смущать девку? Заговорить о семье Любиной – опять не то. Наконец, чтобы только нарушить молчание, спросил:
– Как там Григорий?
– Григорий
