и ухлопать этого полицая Петра. Опять – дикость, это значит – погубить семью. Что же делать? Должен ведь быть какой-то выход!
– Может, Тимофей что придумает? – спросил он с надеждой.
– Што он придумает? – ответил дед Антип. – Моя вина, Савелий. Моя. Не попередил тебя, вот и втюрились. Не след было мальцу показываться на глаза. Ах, поганец! – ругнулся он на Артемку. – И тот блаженный, чего приперся?
– За топором приходил, – отозвалась Ксюша.
– Но меня ждут! – простонал Савелий. – Ты понимаешь, батя, что это значит?
– Не дурны! А за них не пужайся, все будет аккурат, ко времени.
Заскрипела калитка, лениво тявкнул Валет, и на пороге появился отец Лазаря, годок деда Антипа Макар. За Макаром – сам Лазарь с четвертью мутного самогона. Макар подошел к Савелию, виновато поглядел ему в глаза, с трудом поклонился в пояс и сказал дрожащим старческим голосом:
– Прости, Савелий, моего дурака. Бог не дал от роду – люди не втемяшуть.
– Садитесь, дядька Макар. Чего ж теперь…
Подбежал Лазарь и затараторил:
– Савелий, брат, да рази я хотел? Да рази я што-нибудь такое…
– Ну, ты! – прикрикнул Макар и добавил, обращаясь к Савелию: – Дите малое, ни дать ни взять. Ну, што мне с ним?..
Обижаться на Лазаря было все равно, что на Артемку, – разум один. Оставалось винить только себя. Савелий еще надеялся на Тимофея. Не мог он, не хотел верить, что это тупик. Зачем тогда все мытарства и лишения? Лучше было погибнуть от пули немецкой или утонуть в болоте. Разговор за столом до него не доходил, в мозгу застыло что-то неподвижное, свинцово-тяжелое. Он обжег полглотком самогона нутро и теперь прихлебывал жидкий бульон, не чувствуя голода, не испытывая никакого вкуса, хотя вчера дрожали руки при виде еды. Единственное, что отчетливо доходило до слуха Савелия, – это тюрканье сверчка за печкой: тю-ррр! тю-ррр! Звуки с болью врезались в голову, но ему почему-то не хотелось, чтобы они прекратились. Чем-то домашним, спокойным веяло от них и притупляло, заглушало страшную мысль: дезертир. Даже Артемка, подбежавший с просьбой привинтить значок, не мог вывести его из оцепенения. Савелий велел сыну спрятать значок, носить его нельзя, и опять прислушивался к сверчку, испытывая резкую боль в голове. Со зрением творилось что-то неладное: люди, сидящие за столом, все вещи, окружающие Савелия, казались далекими, как в перевернутом бинокле. Он весь напрягался, будто чего ждал. А может, и ждал: вот придет Тимофей и развеет этот дурной сон. С минуты на минуту он должен был подойти, дед Антип еще с утра сходил в детский дом, пока Савелий отсыпался.
Тимофей появился неожиданно, ни скрипа калитки, ни лая собаки не слыхать было. Савелий сорвался с места и кинулся навстречу. Они обнялись, оглядели друг друга. Тимофей сокрушенно покачал головой и только потом увидел гостей. Он вопросительно поглядел на Савелия. Дед Антип, заметив растерянность сына, сказал:
– Зараз и Гаврилка явится.
– Дела… – протянул Тимофей.
Его усадили за стол, наполнили стакан, спросив сначала, будет ли пить. Все знали его непьющим. На этот раз выпил. Дед Макар опять, уже перед Тимофеем, начал извиняться за своего недотепу-сына.
– Не надо, дядька Макар, – остановил его Савелий.
– Никто не виноват. Я сам…
Тимофей никого ни о чем не расспрашивал, а Савелий впился в него взглядом и с нетерпением ждал ухода гостей. В Тимофее была последняя надежда, только он мог что-то изменить. Савелий понимал, что никто ничего не сделает, но гнал эти мысли, заставляя себя верить в Тимофея. Сверчок умолк, и зрение у него наладилось. А может, и не было сверчка?
Дед Макар, видать, почуял, что пора уходить, и стал подниматься, но тут появился староста. И опять Савелию пришлось мучиться ожиданием.
Гаврилка вошел, культурно постучав в дверь, остановился на пороге, неторопливо оглядел всех и сказал:
– Хлеб-соль!
С минуту все молчали, пока Тимофей не ответил:
– Благодарствуй, Гаврило Кондратьевич. Проходите, гостем будете. Или – служба?
– Да все разом, Тимофей Антипович.
Гаврилка показал свои мелкие мышиные зубы и плюхнулся на табуретку, принимая слова Тимофея за приглашение сесть к столу. Дед Антип скрипнул скамейкой, и в горле у него заклокотало. Тимофей налил стакан горилки и протянул старосте.
– А ты – што ж?
– Мы уже, – ответил Тимофей.
– Ну, дык с прибытием, Савелий Данилович! Пришлось, видать, – посочувствовал Гаврилка. – Эх, жизня!
Он поднес стакан к губам и начал медленно, с присвистом цедить самогон сквозь зубы. Дед Антип опять заклокотал и набычился, подогнув голову. Савелий, сам того не желая, примечал все до мелочей. Никогда дед Антип так откровенно не показывал свою ненависть к гостю.
Поговорили о том о сем. Гаврилка сказал Савелию, что надо отметиться, стать на учет и немцев не бояться – не тронут мирного человека. На прошлое немцу плевать, лишь бы сейчас выполнял их установления и подчинялся безо всяких там штуковин. Он посидел полчаса и ушел. Следом за Гаврилкой поднялись и дед Макар с Лазарем.
Савелий тут же схватил Тимофея за рукав и потянул во двор, под навес.
– Ну, Тимофей, на одного тебя надежда. Вляпался я!
Торопясь, он рассказал о четырех бойцах в лесу и замер, ожидая слов Тимофея как приговора.
– Не волнуйся, – успокоил его Тимофей. – Вечером у меня будет Люба, она и отведет их в отряд. Они надежные? Маковский строг в этом отношении. А тебе – оставаться.
– Неужели совершенно ничего?..
Тимофей только пожал плечами и огляделся – куда бы сесть. Ноги у Савелия вдруг ослабли, он привалился к штабелю заготовленных на зиму дров и сполз на колодку, цепляя лопатками за острые углы березовых чурок. Минут пять сидели молча. Тимофей его не трогал.
– Это я виноват! – заговорил Савелий, с силой стуча кулаками по коленям. – В тепло потянуло, в постель мягкую… От запаха хлеба раскис, растаял! Сына обнять хотел, жену. Ведь мог бы продневать на чердаке. Мог, Тимофей, мог? Что молчишь? Конечно, мог и обязан был! Ослаб… изголодался… не знал положения… Дикости все это, отговорки! Знал я, чуял нутром – нельзя. А поддался запаху хлеба, сверчку за печкой, скрипу половиц в хате. Ну, что я теперь, Тимофей? Что? И зачем приходил? Отыскал бы сам.
– Где бы ты искал?
– В лесу нашем, где еще?
– И немцы там ищут, да без толку.
– Но это не меняет дела…
– Успокойся, Савелий, – оборвал его Тимофей. – Никто тут не виноват. Война.
– Война все спишет? Не-ет! А Гаврилка, что он, а? – Смутная надежда опять шевельнулась в Савелии.
– Гаврилка? – переспросил Тимофей. – Хитрый фрукт. И нашим, и вашим,
