Видать, они взяли число всех четырех армий. Так добрая половина загинула, да прорвалась из окружения часть… Я тоже в тех тысячах, а, видишь, не в плену. Нет, батя, брешут.
Савелий рассказывал, как прорывались из окружения, как дважды пробовали перейти линию фронта, потом разыскивали партизан, и украдкой поглядывал на Ксюшу. Она как будто примирилась со своей участью, слушала рассказ мужа, но выглядела жалкой и беспомощной. Язык у Савелия начал заплетаться, веки помалу тяжелели. Полтарелки борща разморили его окончательно. Потянуло ко сну, к мягкой постели, но обрывать рассказ на полуслове было неловко. Наконец Ксюша заметила его состояние и сказала:
– Завтра доскажешь. Гляди, совсем валишься.
– И то, – подхватил дед Антип. – Завтра приведу Тимофея, все будет аккурат. Ксюша вон поставила тесто, испекет хлебов.
Ксюша взяла лампу и повела Савелия поглядеть на сына. Артемка лежал на своей маленькой кроватке, разметавшись во сне и скинув ногами одеяло. Слабый свет от керосинки румянился на его круглых щеках. Савелий и Ксюша, прислонясь друг к другу, стояли и молча глядели на сына. Легкая улыбка скользнула на Артемкиных губах, он пожевал круглым ртом и повернулся на другой бок.
И опять, вот уже в который раз, боль и тоска стиснули сердце Савелия. Завтра – уходить.
В постели он обнял безжизненной рукой Ксюшу, прижался горячими губами к плечу и, чувствуя какую-то большую вину перед женой, устало досадуя на свою вялость, на бессилие бороться со сном, забылся до утра.
* * *
Разбудил Савелия голос Артемки.
– Папка пришел! Папка пришел! – кричал он где-то в сенцах.
– Да ну! – услышал Савелий голос Лазаря. – Где ж он? Савелий!
– Цыц! – прикрикнула на сына Ксюша. – Балуется дите. Откуда Савелию взяться?
Савелий вскочил с постели и спрятался за выступом грубки. В голове, еще не отошедшей ото сна, лихорадочно застучало.
– Што ты, Ксюша! – обиделся Лазарь. – Савелий, брат, где ты? Не ховайся, это я, Лазарь!
– Нету Савелия, – повторяла Ксюша. – Дите балуется, а ты поверил?
– Ах ты, господи! Да как же ж это? Я ж его брат. Сичас, я наметом, – донесся голос Лазаря уже со двора.
Савелий кинулся к окну, выглянул из-за гардины. Лазарь семенил по улице, растопырив руки, как наседка крылья, и бормотал что-то себе под нос.
– Ксюша! – закричал Савелий на всю хату. – Догони!
Ляпнула калитка, и мимо окна пронеслась Ксюша. В спальню с радостным «Папка! папка!» вбежал Артемка. Савелий подхватил его на руки, прижал к груди и не отводил взгляда от окна. За Артемкой появился дед Антип.
– Што там такое?
– Лазарь узнал, – ответил Савелий.
– Ах ты, едрит твою! – Дед Антип остановился от неожиданности как вкопанный.
– А что, это очень опасно? – спросил Савелий, не понимая еще всей сложности своего положения.
Дед только махнул рукой и выбежал из хаты.
Савелий надеялся, что все обойдется. Немцев в деревне нет, за окруженцами они особо не охотятся. На худой конец он сможет и днем уйти. Савелий опустил Артемку на пол и стал торопливо одеваться. Артемка выжидающе глядел на него и счастливо улыбался. Сын ждал гостинца, но что мог Савелий дать ему? Он пошарил в карманах, виновато глядя на сына, нащупал значок «Ворошиловский стрелок».
– На вот, сынок, это тебе.
Артемка радостно схватил значок и юркнул под стол, где хоронилось все его богатство: пустые спичечные коробки, десяток темно-коричневых каштанов, патронная гильза, разноцветные матерчатые лоскутки и деревянный кораблик, вырезанный дедом. Оглядев свое хозяйство, он вылез из-под стола и подошел к Савелию. Постоял немного, склонив голову набок, и спросил:
– А чего у тебя борода, как все равно у деда?
– Вот побреюсь – и не будет, – ответил Савелий, подходя к окну и застегивая на ходу приготовленные Ксюшей костюмные брюки.
– А чего не брился? – допытывался Артемка.
– Холодно было, – нашелся Савелий. – А борода греет.
– А чего?..
Он хотел еще что-то спросить, но у двора показалась Ксюша, и Савелий заторопился к выходу. Во двор он выходить не решился, подождал в сенцах. Ксюша пришла бледной и растерянной. Она ступила на порог, взглянула на Савелия, заморгала ресницами, лицо ее перекосилось, и по щекам покатились слезы.
– Что там? – спросил Савелий, почуяв какую-то большую беду.
Ксюша не успела ответить. Подошел дед Антип.
– Все, Савелий. Становись на прикол.
– Шутить не время, батя, – ответил Савелий и заторопился: – Ксюша, давай скорее какую сумку, сейчас ухожу. Батя, где искать партизан?
Ксюша стояла не двигаясь, дед Антип молчал. Савелий поглядел на обоих и растерянно, ничего не понимая, крикнул:
– Да что же вы?
– Нельзя тебе уходить, – буркнул дед Антип и опустил голову.
– Как это – нельзя? – удивился Савелий. – Я обязан и уйду. Где искать? – Он повернул в хату, но дед Антип остановил.
– Погодь, Савелий. Стой!
Савелий остановился. Он чего-то здесь не понимал, чего-то не знал такого, что всем было ясно. Дед Антип провел его в трехстен и усадил за стол, сказав Ксюше:
– Подавай снедать.
Ксюша захлопотала у стола, на ходу рассказывая мужу:
– Не успела… У этого балаболки язык – что помело. Налетела посеред улицы на Наталью, та и пытает: «Савелий возвернулся?»
– Ну и что?
– Так прямо ж под окнами Гаврилки. А там – Петро…
– Погодь, Ксюша, – перебил ее дед, глядя на растерянного, ничего не понимающего Савелия. – Гаврилка старостой у нас. Да с ним столковались бы, коли што – Любку напомнили. А Петро полицаями заправляет, кулацкий огрызок!.. Падла такая, што – тьфу!
– Но я успею еще… – Савелий приподнялся.
– А его куды денешь? – спросил дед, указывая на Артемку. – А ее, Ксюшу? Завтра ж всех – к стенке. Такое правило у них. Пришел – живи, не тронет, волчара, уйдешь – порешит всю семью!
В груди у Савелия похолодело. Наконец он понял, в какое положение попал. Уходить, конечно, нельзя, дед Антип прав. Но и оставаться нельзя, в лесу его ждут. А что делать? Савелию еще не верилось, что он в западне. Ведь должен быть какой-то выход. Не может он оставаться, не имеет права, он – командир тех четверых товарищей, умирающих от голода. Остаться, значит… «Предать!» – резануло в мозгу. Этого не должно быть, он придет в лес ровно в полночь, чего бы это ни стоило. «А семья?» Вот чего будет это стоить. Спасет четверых, успокоит свою совесть – погубит троих. Кого – троих! Разве можно тут подсчитывать и о какой спокойной совести речь? Погубить семью – успокоить совесть? Какая дикость! Но оставаться, становиться дезертиром – дикость не меньшая. Его передернуло от этой мысли. Что может Савелий сейчас? Пойти
