а Гаврилка бедняком был, бедняком и остался. Ему бы продержаться пару месячишков, пока немцы Москву возьмут, а там…
Подошел Гаврилка к своему двору, потоптался у входа и сел на крыльцо. В стороне города тяжело ухнуло раз, другой, третий. Вздрогнул, поежился, вытащил папироску, покрутил в пальцах и сунул обратно.
– Солома! – проворчал он и достал кисет.
Да, остался Гаврилка бедняком. Вот и забора во дворе нету, и хата перекосилась. А что сапоги у него хромовые, так и у Маковского – сапоги. Теперь он может поставить себе хату не хуже Антиповой, и ворота с резьбой узорной, и палисадник разбить под окном. А не станет. Куда спешить? Вот установят немцы новую власть и уйдут в свою Германию, не век же им тут быть, тогда Гаврилка развернется во всю ширь. Уже припасено кое-что.
Скрипнула дверь, и на крыльцо вышла засидевшаяся в девках рябая дочка Гаврилки. Гулящая, да что с нее возьмешь, рябой ить тоже требуется. В новом платке, с бусами на гладкой шее.
– Ты это, Катюха, скинь сподницу новую, – сказал Гаврилка. – Вырядилась!
– Чегой-то, батя?
– Не время ходить в шелках. Прихорони.
– Да рази это шелк? – пропела Катюха грудным голосом. – Все хоронить – нафталину не напасешься.
– Ну! – повысил голос Гаврилка.
– Ла-адно, – протянула Катюха, зевнув.
Она пожала круглыми плечами, поглядела в небо на первые звезды, вздохнула протяжно и подалась на огород, по привычке вихляя задом.
4
Лето изливало на Метелицу удушливый зной, как будто чувствуя свою близкую кончину, старалось напоследок иссушить и без того покрытую твердой коркой, заскорузлую землю, спалить горячим солнцем сады и огороды, покрыть слоем пыли шершавую траву. Огурцы-семенники, коричневые до черноты, в узорчатых белых трещинах, лежали на грядках длинные и толстые, как поросята; ранние яблони отдали людям свои плоды и взметнули в небо облегченные ветки, антоновские же яблоки только-только начинали желтеть с боков, наливаясь духмяным соком. По улице, над садами и крышами хат, над полями и выгоном тянулись длинные нитки паутины, а над ними высоко в небе плавали неспешно молодые аисты, радуясь мужающей силе своих крыл, готовясь к долгому перелету. Бесприютный ветер утихал к ночи, улетая за лес, и по утрам опять клубил над шляхом облака пыли, свистел в бурых ветках верб, качал неровными волнами шумный камыш на болоте.
Ксюша совсем сбилась с ног. Хоть и кровь у нее молодая, горячая, ноги и руки крепкие, тело упругое, а все ж приходит домой по вечерам – валится на постель замертво. Не успеет веки свести – запел петух, пора вставать. Сделает что по хозяйству на скорую руку и бежит в поле. Вовремя собрать урожай немец помешал, теперь без мужиков знай поворачивайся. Кругом одни бабы, и все на своем горбу перетаскать надо, перевернуть своими руками. А руки у Ксюши хоть и крепкие, но особо к серпу не привычные. Перед войной закончила бухгалтерские курсы, работала в колхозной конторе. Работа хлопотная, да все не на пупка брать. Целый день в поле, не разгибая спины, еле поспевает за бабами. Слава богу, заканчивают уборку, скоро и вздохнуть можно. Только дышится без мужа тяжело. Чем уймешь думки неспокойные, страх и тоску по мужу? Наши отступают, и не видать тому конца. Немцы бахвалятся: там-то окружили, там-то взяли в плен, столько-то убили… А от Савелия ни слова, ни полслова. Где он, что с ним? Может, и в живых давно нету? Может, бегает Артемка сиротой? Господи! И сжимается сердце так, что ни заплакать, ни закричать, и опускаются руки обессиленно.
На днях Ксюша встретила своего бывшего ухажера Савичева Федьку. Встретила и напугалась. Перед ней стоял высокий молодой мужчина в новеньком немецком мундире.
– Ксения! – остановил ее Федька. – Не признала?
– Да как же… Федя, кажись, – пролепетала Ксюша и потупилась.
– Теперь я не Федька, а Фриц. Находился в Федьках, досыть! Я сейчас временно в комендатуре с Клаусом Штубе, так что, если надо, помогу. Не стесняйся.
– А-а-а…
Ксюша поглядела на него и усмехнулась. Этот «немец» был все тем же Федькой, недалеким деревенским хлопцем, хвастливым и задиристым, вечно с ивовым прутиком в руке. Сказанное им чисто липовское «досыть» окончательно успокоило ее.
– А ты изменилась, – продолжал Федька-Фриц. – Постарела, никак?
– Заботы. – Ксюша неопределенно пожала плечами.
– Ничего, Ксения, скоро наши Москву возьмут, и заживем… Главное – с Советами покончить. Великая Германия наведет порядок, это я тебе говорю!
Ксюшу подмывало рассмеяться, но она сдерживалась: кто его знает, как повернет этот Федька-Фриц.
– Что к нам, в Метелицу? – спросила она.
– Да по делу тут. – Он небрежно похлопал прутиком по голенищу сапога и снял фуражку. – Жидов не водится у вас? Я сейчас занимаюсь этим вопросом.
– Нет, кажись.
– К ногтю их надо! – пояснил Федька-Фриц. – Погодь, фюрер избавит землю от этого племени. Ну а ты как? Мужик воюет небось по глупости?
– Как и все…
– Не все! – поправил ее Федька-Фриц и самодовольно пожевал бледными губами. – А эта учителка ваша, она каких кровей?
– Наших, – ответила Ксюша и спросила, чтобы отвлечь Федьку от Розалии Семеновны: – А твой брат Алексей где ж?
Федька-Фриц надел фуражку, крякнул, потоптался на месте и выпалил зло:
– Нету у меня братьев! Попадется – я его на первом суку! Забыл кровь свою, забыл, что мать наша чистокровная немка!
– Да я так… – оправдывалась Ксюша.
Он поворчал еще немного, лихо козырнул двумя пальцами и направился в управу, яростно сшибая ивовым прутиком головки пожухлой лебеды.
«Вшивота! – подумала Ксюша, провожая его взглядом. – Ну а коли ты Алексею попадешься? Тоже мне, немец выискался!»
Только Федька-Фриц миновал две хаты, Ксюша кинулась к двору Тимофея предупредить об опасности Розалию Семеновну. Но было поздно. В хате уже топтались полицаи Петро и Иван, видать, обходя Федьку, хотели выслужиться перед комендантом.
Розалия Семеновна стояла посередине горницы и торопливо застегивала кофточку на груди. Пальцы ее дрожали, никак не могли ухватить блестящую пуговицу и протолкнуть в петлю, бледный обрубок мизинца торчал словно костяной. Она глядела на полицаев испуганными глазами и виновато улыбалась, будто хотела извиниться за свои дрожащие пальцы. Тимофей сидел за столом, сурово выпятив скулы, и молчал, Прося всхлипывала в углу горницы.
– За что ж ее? – решилась спросить Ксюша.
– Приказано доставить, – проворчал Петро.
– Не беспокойтесь, Ксения Антиповна, меня отпустят, – пролепетала учительница. – Ведь я ни в чем не виновата, я им ничего плохого не сделала…
* * *
После встречи с Федькой-Фрицем прошло два дня, Ксюша и думать о нем забыла, но сегодня с ужасом поняла, что
