"Моей дочери Лилит.
Эти строки - все, что я могу тебе оставить. Бог поможет тебе отыскать их. Больше я ничего не могу запланировать.
Мне не позволяли держать тебя на руках с того дня, как ты родилась. Все считают меня безумной, даже ты. Это правда, что я причиняла тебе боль, но только потому, что знаю, что ты умеешь говорить. Когда ты родилась, я была в сознании. Лекарства священников оказались слабыми и мои глаза и уши оставались настороже. Я слышала, как кричали вы оба, и ты и твой брат. Пусть моя душа вечно горит в аду, если я пишу неправду.
После того, как я слышала твой крик, и до того, как я увидела тебя снова, с тобой что-то сделали, чтобы лишить тебя голоса. Я не знаю, что именно. Ты должна найти это сама. Я пишу здесь все, что знаю, но знаю я очень мало. Есть способы узнать, а иманты знают об этих способах больше всех. Я не умею читать мужское письмо. Чтобы ему научиться, тебе нужна Рихана.
По сравнению с ликвидацией Женского Закона - и ты, и я, и все наши чувства - ничто. Лилит, если ты заговоришь, то Закон погибнет и женщины снова станут людьми.
Ты должна заговорить."
x x x
Лилит размышляла о маленькой синей книжечке и мужском письме. Стоит ли это письмо за пределами ее возможностей, или ей всего лишь надо сильнее стараться? Теперь никто не запрещает ей ходить в библиотеку. Прочитав записки матери, она пыталась читать многие книги. Но каждая оказывалась загадкой без ключей. Рихана умела читать мужское письмо, но ведь она была старой и очень умной.
Сильные чувства разрывали сердце Лилит, никак не оставляя его: чудовище памяти, священник с удавкой, закручивающий деревянную рукоятку, синеющее лицо Риханы, вкус крови во рту, когда она укусила руку священника.
Она смотрела в самый темный угол своего тайного убежища и вспомнила, как мать повернулась в петле, чтобы взглянуть своему палачу в глаза и плюнуть ему в лицо. Лилит больше не спрашивала Бога, сколько еще она может терпеть эту боль. Страдание стало просто новым органом чувств. Она скатала бумагу и вернула ее в безопасное место. Сегодня настал особый день года. Особый не только тем, что празднуется день рождения брата. Это день, когда Лилит решила изменить этот мир.
Она достала из тайника синюю книжку. Заложив камень, она вытерла слезы ладонями, засунула синюю книжку в складки платья и выбралась из-за плит в пространство между ними. Она дождалась, когда Онан пошел в кладовую. Как только повар вышел из кухни, она выскользнула из своего тайного убежища и стала пробираться на верхний этаж восточного крыла.
Думан Амин сидит в своей полутемной гостиной, скорчившись в кресле и глядя на огонь в камине. Лилит, стоя в дверях, смотрит на него. Она настежь распахивает дверь и стоит в центре дверного проема. Похоже, что отец ее не замечает. Она делает несколько шагов в глубь комнаты.
Лицо отца выглядит изможденным и постаревшим, глаза смотрят не мигая, плечи втянуты, словно у побитого животного. Брюки и рубашка измяты, на ногах домашние тапочки. На полу рассыпаны бумаги, и Лилит видит, что по меньшей мере три книги валяются рядом. Останки еще нескольких книг догорают в камине. На одной из них звездный крест еще виднеется на полусгоревшем переплете.
Она поворачивает взгляд на отца и видит, что он смотрит прямо на нее широко раскрытыми глазами и с полуоткрытым ртом. "Кто ты? Что тебе здесь надо?"
Лилит делает еще шаг. Еще два шага, три, и вот она перед креслом отца. Думан Амин дотягивается, берет вуаль и отводит от лица. Он смотрит на нее так, словно видит привидение. Через мгновение он хмурится и опускает глаза на пол. "Моя дочь", шепчет он, снова горбясь в своем кресле. "Моя дочь пришла спросить меня, где ее мать."
Он замечает вуаль в своих руках, хмурится, разглядывая ее, и отдает девочке: "Твоя мать умерла."
Она берет вуаль из его руки и смотрит, как он снова поворачивается к огню. "Не слышу, что ты плачешь, дитя. Это хорошо. Слез и так уже достаточно." Однако, глаза его начинают поблескивать. Он закрывает из, качает головой и выпрямляется. Когда он, наконец, открывает глаза и смотрит ей в лицо, слез уже не видно. "Что ты хочешь?"
Она спрашивает знаками: "Где Рахман?"
"Рахман? Я отослал его. Он в интернате." Лицо его полнится печалью, но одновременно он иронически смеется и медленно качает головой. "Я кое-что, наконец-то, обнаружил в своем сыне, твоем брате", говорит он задрожавшим голосом. "Нечто весьма интересное. Предполагаю, это сделает его героем церкви. Во всяком случае, он уже сейчас стал героем партии ортодоксов." Он смотрит в глаза Лилит, в то время, как на его собственные глаза снова наворачиваются слезы.
"Понимаешь, Рахман написал письмо. Он написал его Тахиру Ранону. Его подбили на это священники в школе. В этом письме он донес на мою Эмбер. Он обвинил ее в умении читать и писать..." Голова его медленно опускается и он говорит сквозь слезы: "Мой сын, которому я отдавал все... Мой сын, которого я любил больше, чем Бога... Мой сын, змея в моей собственной постели..."
Он снова поворачивает лицо к огню. "Не смотри на меня, дитя. Так будет вечно, я не могу перестать плакать. Но я не хочу, чтобы ты видела меня таким."
Лилит взглянула на занавешенное окно и ей страстно захотелось обнять отца. Но Думан Амин был мужчиной, и она побоялась.
После долгой паузы она услышала, как Думан Амин пошевелился в кресле. "Ты очень красива, дитя. У тебя глаза Амины. Твои волосы немного светлее, но глаза у тебя ее. Посмотри на меня."
Лилит взглянула в лицо отцу. Он секунду разглядывал ее, потом улыбнулся. "Тебе надо было бы увидеть свою мать, когда она была молодой невестой. Как прекрасна она была. Как полна жизни и радости." Он замолчал, когда ни с кем не разделенные воспоминания заволокли его глаза. Закрыв их, он снова утонул в кресле.
"Сегодня восьмой день рождения моего сына, а я не могу вынести даже вида его лица, и одна только мысль о том, чтобы находиться с ним под одной крышей, бросает меня в дрожь. Если б он был сейчас в этот доме, я боялся бы, что убью его собственными руками. Рахман не смог бы причинить мне больше вреда, даже если бы нанял наемных убийц."
Тихая заглатывала воздух, пока не смогла изрыгнуть свое особое ругательство в адрес Рахмана: "Сортир!", сказала она.
Думан Амин открыл рот и вытаращил глаза. "Клянусь Бабом!" Горький смех, рожденный болью сердца, вырвался из его рта. "Сортир!", закричал он. "Клянусь милостью Божьей, сортир, в самом деле!" Отец смеялся и смеялся, пока не изнемог. Замолчав наконец, он повернул голову и посмотрел на дочь. Голова ее была еще не покрыта, вуаль она держала в руках. "Ведь это и твой день рождения, не так ли? Конечно, так. Каким дураком я, должно быть, выгляжу. Но ты же девочка, понимаешь, поэтому у меня никогда не было повода вспоминать о твоем дне рождения." Он сложил руки, пожевал губами и поднял брови. "У тебя никогда еще не было достойного дня рождения." Он медленно покачал головой. "А сейчас я не могу тебе его устроить."
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
