Игорь Старый, скорее всего, и в самом деле был сыном Рюрика, но к власти пришел в результате заговора, переворота и, вероятно, жестоких репрессий. Долгие тридцать лет своего правления он не предпринимал никаких усилий по созданию государства, довольствуясь сбором дани, т. е. ведя себя в отношении славянских племен не как государь, а как завоеватель. Ольга Мудрая виделась, скорее, как самодостаточная фигура, усилиями которой были, наконец, заложены основы государственности – семена, ею посеянные, еще не дали достойных всходов. Святослав же за короткое время сумел дискредитировать Рюриковичей: его нежелание связывать свою судьбу с Русью вряд ли было от кого-то секретом. Исходя из этого, положение князей Святославичей в своих уделах было отчаянное – не защищенные традицией и сакральностью власти юноши оказались заложниками ситуации. Они могли быть только стаффажными персонажами, с которыми местные элиты до поры до времени мирились. Ярополк не является исключением. Более того, его положение осложнялось тем, что главой киевского правительства оказывался такой властный и могущественный воевода, как Свенельд. Что могло помешать ему, подлинному хозяину положения, объявить себя князем?
Прямых параллелей с Западной Европой вряд ли удастся установить – подробности и временные рамки неизбежно разнятся. И тем не менее…
Хаотичное нагромождение племен во Франкии[19] времен ранних Меровингов обрело единство при конунге Хлодвиге, наследовавшем некоему Хильдерику. Для Руси роль Хлодвига разделена между четырьмя фигурами. Олег Вещий объединял территории завоеванием. Игорь Старый удерживал эти территории, совершая полюдье и, конечно, опираясь на силу дружины. Ольга Мудрая закладывала основы межплеменного единства и способствовала упрочению, где возможно, христианства. Святослав накануне гибели разделил страну на несколько суверенных уделов. Хлодвиг сам такой глупости не сделал: он просто умер, положась в отношении будущего Франкии на традицию. Традиция же указывала на расчленение имущества между наследниками. Поэтому, как пишет хронист Мартин Турский, «после кончины Хлодвига сыновья его: Тьерри, Клодомир, Хильдебер и Клотар, – приняли в наследство королевство и разделили между собой на равноценные части». Сыновья Хлодвига были отнюдь не столь юны и беспомощны, как Святославичи, однако уже они, а тем более их наследники, столкнулись, как и Святославичи, с многочисленной и довольно пестрой знатью, алчной и своевольной. Вряд ли на Руси удалось окончательно преодолеть различия между славянской племенной и родовой знатью (с одной стороны), знатью русов (с другой стороны) и вождями варягов (с третьей стороны) – не так много времени прошло с начала реформ княгини Ольги. Два-три десятилетия для такого процесса – время очевидно недостаточное. Для опытного политика такая конфигурация скорее благо, нежели несчастье: можно «играть» на противоречиях, сталкивать «лбами» амбиции разноэтнических кланов.
Правда, тщетно мы могли бы ожидать от юных Святославичей подобного политического искусства. Наследникам Хлодвига пришлось столкнуться с галло-римской аристократией, весьма спесивой и архаичной – даже в VI веке эти роды кичились своей принадлежностью к римскому сенаторскому сословию. Влиятельность их была умножена тем, что осуществилась (отчасти еще в эпоху Римского домината) тесная связь между кланами галльских вождей и собственно римской аристократией, а также тем, что ряду этих кланов удалось закрепить за собой в высшей степени влиятельные и доходные епископские кафедры. Но это также означало, что города также становились как бы потомственной собственностью таких галло-римских аристократических кланов и, соответственно, опорой их огромной власти. Другая группа знати – это кланы, сформировавшиеся вокруг франкских (и, видимо, не только франкских, но и готских) вождей. Основа их власти была не столько экономическая, сколько военная. На кого опираться наследникам Хлодвига? Очевиднее всего – на дружину, равноудаленную от всех типов знати. Впрочем, это в идеале. Часто на формирование нового и абсолютно подконтрольного инструмента просто не было времени, да, возможно, также и средств, приходилось привлекать кого-то, кто казался в данный момент более лояльным, а то и просто менее опасным. Появлялся тот, кто координировал пеструю систему власти и, одновременно, управлял имуществом правителя.
Последнее принципиально, поскольку для того, чтобы контролировать, нужны немалые средства. Так появляются майордомы. Постепенно (хотя и в довольно короткое время) они обретают огромную власть, возглавив и хозяйство, и администрирование, и силовой аппарат. Роль государя становится чисто символической. Меровинги этому, конечно, сопротивлялись. Например, сын Хлодвига, король Клотар I, обеспокоенный растущей властью майордома Варнахера и знавший о его намерении передать свои полномочия своему сыну, тайно составил заговор, в результате которого сын майордома погиб и род Варнахера пресекся. Клотар II назначал майордомами лично преданных, но бездетных Радона и Хукуса. Это привело к ослаблению власти майордомов и, как следствие, к усилению аристократических кланов, под давлением которых Клотар II назначил своим наследником угодного знати Дагоберта. Игра на противоречиях властных кланов привлекательна, но чрезвычайно хлопотна и затратна, она не оставляла времени ни на что иное, кроме интриг по сохранению хрупкого равновесия в «системе сдержек и противовесов». Это было слишком динамичное равновесие, цена за которое оказывалась неадекватной. Так что естественно в конечном счете пришлось согласиться на институт несменяемых майордомов. Именно майордомы трансформировали систему родо-племенных конфедераций в систему раннефеодального вассалитета. Когда такая система была сформирована, необходимости в разделении власти не стало. Меровинги, привыкшие царствовать, но не править, были отправлены в небытие: сын победителя арабов при Пуатье Карла Мартелла, майордом Пипин Короткий в 751 году при содействии римского папы Стефана II провозгласил себя франкским монархом. Конечно, это был переворот, хотя и легитимизированный благословением первосвященника Западной церкви. Впрочем, к чести Пипина Короткого отметим, что все обошлось без привычного средневекового душегубства – Хильдерика III отправили доживать свой век монахом в монастырь Сен-Бертен, где он спустя четыре года и умер, едва переступив сорокалетний рубеж; его сына Тьери отправили в аббатство Сен-Вендрилль в Фонтенеле тоже монахом и, естественно, в изоляции и под жестким надзором.
Святославичам вообще-то и выбирать не приходилось. Уцелеть при вечевом строе они могли, лишь опираясь на имевшиеся на местах варяжские дружины, руководители которых и становились при них местными «майордомами». Перспективы князей были незавидны: они были нужны, как посредники между варягами и местной знатью, контролировавшей вечевые сходы. Если бы консенсус между ними был найден, т. е. если бы варяги и местная знать породнились, нужды бы в князьях не осталось. Положение же Ярополка вообще представляется безнадежным. Во-первых, Свенельду не было нужды «входить» и «укореняться» в кругах пестрой киевской знати: он слишком долго возглавлял правительство Ольги и потому столь органично взошел на вершину киевского Олимпа уже в начале 972 года, поскольку его именно там и привыкли видеть, и потому что он связан был с Киевом сотнями нитей, в том числе и родственных. Вряд ли он мог остаться в стороне от реформ Ольги Мудрой – это означало бы, что Свенельд
