Читаем без скачивания Извращение желаний - Владимир Круковер

Понимаешь? Замечательный текст! Редактору остается лишь сделать сноску по термину «фаллос» и пояснить, что он в контексте автора идентичен пенису, хрену или члену.

– Мяу, – сказал Ыдыка Бе. – Лучше быть просто котом и ловить мышей, чем писать такую муру. Странная у вас планета, не зря ее включили в список запрещенных. Лучше бы я в больнице лежал.

16. Шабаш в мэрии Москвы

Нет ничего досаднее, чем видеть, как удачно сказанное слово умирает в ухе дурака, которому ты его сказал.

Мефис объявил общий сбор. Для проведения собрания он абонировал актовый зал мэрии. Особым условием для всех приглашенных было ношение специального головного убора.

Зюгатофель явился в солдатской шапке с пришитым к ней согласно нечистому уставу козырьком, а Жиритофель, поддерживая примитив оригинальности, нахлобучил на свою бедовую головку настоящий аэродром с гигантским козырьком. Короче, каждый выбрал кепку согласно своему характеру.

Мефис был с непокрытой головой, что для кота, в общем-то, естественно.

Собрание открыл сам законодатель кепочной моды.

– За аренду помещения, – сказал он важно, – вы заплатили солидную сумму. Деньги эти, естественно, пойдут на благоустройство Москвы. Мы планируем открыть вертолетное сообщение между Митино и Свиблово. Причем, вертолеты будут грузовые, со специальными ячейками для перевозки мешков с вещами. И каждый вертолет распишет водоэмульсионными красками самый знаменитый художник и скульптор, которого я знаю.

– Тебя, пижон, из-за трибуны не видно, – подал голос Жиритофель. – Нам не вертолеты нужны, а реактивные бомбардировщики. Чтоб разбомбить все барахолки и скульптуру твоего нерусского художника от слова худо. Сколько вы с ним денег казенных в свой карман положили за эту скульптуру, а? Думаешь, мы не знаем!

– Это хорошо, что меня не видно, – не растерялся докладчик. – Зато из графина меня никто облить не сможет. И нужны нам не бомбардировщики, а сверхзвуковой истребитель, чтоб таких умников отправить куда подальше. Вместе с сапогами. Свои нетрудовые доходы посчитай лучше, чем мои.

– Нам нужны не самолеты, а корабли, – встрял Зюгатофель. Шапка налезала ему на уши, он в ней потел. – Следует проложить водный канал между Митино и Свиблово, такой проект гораздо дешевле авиационного. Мы обязаны беречь народные деньги. А художники тот пусть плакаты коммунистические пишет. По государственным расценкам.

Выкатился розовобоким шариком очередной думак. В зале густо запахло прокисшими яблоками.

– При чем тут Митино или Свиблово? – вопросил он. – Разве нет более важных вопросов. Мы, собственно, для чего сюда посланы? Чтоб простых людей с панталыку сбивать, заставлять их жить неуверенно, непредсказуемо. Мы тут не на заседании, где нас раскусить человеки могут, мы в своем кругу. И хорош нести чушь про народные деньги. Тем более, что у народа никогда денег не было и быть не может, а те бумажки, которыми мы их в повиновении держим, не дороже фантиков от конфет. Ты, Зюгатофель, представляешь консервативную линию нашего отродья, но это не значит, что твоя устаревшая лапша должна висеть на наших ушах. А ты, Жиритофель, характеризуешь психов вовсе не для того, чтоб портить нервы собственным собратьям. Когда тебя выдвигали, считалось, что человечество, подвергнутое руководству подобным убожеством, само к себе теряет уважение. Оказалось, что этого уважения и не было вовсе, так что твоя должность, не побоюсь сказать – синекура, не нужная. И, как правильно сказал наш консерватор, мы не имеем права зря расходовать нечистые силы.

– Ты что же это говоришь, рожа яблочная, – возник Жиритофель. – Моя должность однозначно нужна, мои сторонники заявление в партию кровью подписывают.

– Фу, – не сдался яблочный изверг[10], – кровью, скажешь только! Мочой старого осла они подписываются. Такие же, как ты придурки. Я на месте шефа давно бы тебе запретил на поверхности земной показываться, чтоб дело наше не компрометировать.

– А ты… А ты… – не мог найти слов оппонент.

Он надул свое дряблое тело и окончательно потерял сходство с человеком. Теперь он был тем, кем и являлся в самом деле, – дурнопахнущим, плохообученным нечистым из низшей касты, введенным в передовой отряд вредителей только по прихоти какого-то стратега, посчитавшего, будто паршивая овца быстро испортит все стадо. Яблочный изверг тоже принял позу атаки. Он выгодно отличался от Жиритофеля, хотя годы, проведенные в человеческом облике, успели нанести некоторый ущерб его фигуре. Собравшиеся радостно загалдели, будто настал час пиршества. Драки между собратьями сопровождали отрицательными флюидами и всегда вызывали у нечистых эйфорию.

Лишь в дальнем углу зала двое не приняли участие в общей трапезе. Это были несчастный, заблудившийся в страницах этой книге Штиллер, и охранник с устрашающими рогами. Охранник обнаружил постороннего и требовал пропуск, а Евгений Иудеевич лишь попукивал[11].

В это время по залу пронесся знойный смерч, всегда предшествующий появлению того, чье имя лучше не произносить без нужды.

Он прошел по проходу между стульями, гордо отклячив черную, пушистую задницу и плотно постукивая выпущенными из лап когтями. Взошел (именно – взошел!) на подиум, резко увеличился до размеров карликового бегемота, присел на краешек хрустнувшего стола и приказал:

– Песню.

Так как гимны нечистых братьев постоянно сменялись, то никто не знал что именно петь. Ошибившемуся грозило долгое заключение в статис поле, где нет течения времени[12].

Бесшабашный детинушка Жиритофель тряхнул глупой головушкой и запел. Он был бесстрашен, как порой бывают бесстрашны невинные дети или законченные дебилы.

– Димедрольное похмелье, – запел он, димедрольное вино…

– Очень странное веселье мне судьбою суждено, – подхватили бесы.

Очень странные виденья, очень сонная судьба,Постоянные сомненья и схождение с ума.Ни одеться, ни покушать, никого не обольстить,Самого себя послушать, самого себя любить,Сам собою восторгаться и себя же уважать,И с самим собой встречаться и себя потом ругать.На себя таить обиду, от себя ее скрывать,Не подать себе же виду, что ругал себя опять.Сам собою обесчещен, сам собою и прощен,Если был с собою честен, то собой и награжден.Две таблетки димедрола – то ли сон, а то ли явь– Захрипела радиола, заиграл ноктюрн рояль.Вышли девушки навстречу – пять красавиц, как одна,Обнаженные их плечи, а глаза – хмельней вина.Я под музыку рояля фее руку протяну:«Как зовут тебя? Ты – Майя? Майя, я иду ко дну!»Затихает радиола, успокоился рояль,Сон без имени и пола увлекает меня вдаль.Там, вдали, мелькает чудо, там отрава чьих-то глаз,И во сне теперь я буду вас счастливей в много раз.

Только теперь вступил сам Мефис. Он пел шаляпинским басом, от которого когда-то лопались пивные кружки:

Димедрольное похмелье поутру меня возьмет,Сон мечты приятней хмеля… В жизни все наоборот.В жизни все грубей и проще, в жизни все оценено:Есть цена прекрасной рощи, есть расценка на вино,Цены есть и на красавиц, на красавиц и на фей…Стоит дорого мерзавец, чуть дороже – прохиндей.Есть цена на президента, есть цена на палача,За валюту резидента покупаем сгоряча.Покупается отрава, покупается любовь,И дешевая забава, и пылающая кровь.По червонцу за улыбку, поцелуй – за четвертак…Только золотую рыбку подкупить нельзя никак.Но – таблетка димедрола, дальше рыбка не нужна.Заиграла радиола, грань у яви смещена.И вдали мелькает чудо, там отрава чьих-то глаз,И спокоен, словно Будда, я уже в который раз.Димедрольное похмелье, димедрольное вино…Очень странное веселье мне судьбою суждено.

И наступила тишина. Все сидели и смотрели на предводителя, а он не смотрел ни на кого.

17. Беседы при ясной луне

Лишь одним дуракам даровано уменье говорить правду, никого не оскорбляя.

С большим трудом удалось мне уговорить Ыдыку Бе ликвидировать груду вещей, созданных его больным воображением. Осталась только одна игрушка, с которой наотрез отказалась расставаться Женя. Она (игрушка, естественно) отдаленно напоминала калейдоскоп, которым я сам вдосталь играл в тихие совдеповские, дефицитные времена, но, как я подозревал, сочетала в себе разные функции, мне не ведомые, но используемые Женей тайком от взрослых.

Ыдыка, похоже, обиделся. Не пошел гулять, сидел себе на кухне и мрачно смотрел в окно. Был поздний вечер, в окно светила ясная луна. Я тоже засмотрелся на эту луну, вспомнил о прошлом и спросил Ыдыку Бе:

– Слушай, а ты можешь управлять временем?

– Временем никто не может управлять, – ответил Бе, не поворачивая рыжей головы. – Его можно лишь разрушить, но это приводит к бедам.