— Петю давайте! — кричали пацаны, когда дело шло к ночи и хотелось чего-нибудь сказочного, совсем уж необычного.
Петя не всегда посещал танцы. Часто мальчишки бегали за ним, любителем бродить по вечернему поселку. Крепкий он был человек, с медвежьим шагом и глазами, голубыми, примутненными какой-то бедой, из-за которой, болтали старухи у подъездов, ему даже пришлось месяц в психушке провести. Лет Пете было за тридцать.
— Петь, ну сбацай, ну чего тебе стоит! — тащили его к баяну пацаны.
Он поначалу обычно бычился, пытался улизнуть, но сдавался, и все замирали в ожидании чуда. Ленька разминал пальцы, как перед мировым рекордом, усаживался поудобнее, отгонял мелюзгу, липнувшую к баяну, и со смаком, с оттяжечкой нажимал на клавиши, артистично приподнимая голову и поигрывая губами — будто подпевая себе. Петя потирал ладони, пропуская один заход, и наконец вступал в круг.
Первое впечатление от его «цыганочки» было плевое: гуляет человек по кругу и ставит из себя. Потому что никакой то был не танец. Ну прошелся он и руки в стороны. Все, на большее я не способен, концерт окончен.
Ленька, не обращая внимания на это, прибавляет обороты, выдает еще один заход, еще, еще. И все быстрее, быстрее. Петя за ним, четко отслеживая ритм, который задавали пальцы баяниста, чтобы разогнать ноги танцора. И в тот момент, когда, казалось, быстрее играть и танцевать было просто невозможно, Ленька бросал пальцы в перепляс. Обычно в эти мгновения по асфальту дубасили каблуки, шлепали ладони о колена, груди, бедра. В Петиной «цыганочке» украшательств никаких не было. Он не пел, не тряс плечами, не лупил по воздуху руками, не бил себя почем зря. Подчиняясь музыке, он стремительно несся по кругу, и вдруг тело его, грузное, медвежеподобное, превращалось в серую большую пушинку, которая кружилась в вихре безумного танца, украшая бешеные переборы удивительно-музыкальным шорохом длиннополого пиджака, едва уловимыми звуками из груди. Петя парил над землей, а пацаны понять не могли, какая сила удерживает его в воздухе?
— Ну Петь, ты даешь! Опять переплясал, — Ленька опускал руки, а танцор пожимал плечами и уходил. — Все равно переиграю! — не сдавался баянист и с «туляком» своим уставшим уходил домой.
Славка солидно шел за ним, мечтая, как и все мальчишки, о баяне и собственной «цыганочке», о победе над лучшим танцором Жилпоселка.
…Славка денег накопил, книгу сам купил «Играй мой баян», а баяна у него все не было. То одно, то пятое, то десятое, как говорила в таких случаях соседка, Ленькина мать. Но в ту субботу все сказочно сошлось: дождь не тюкал вредно по стеклу, мать не пошла на работу, и, главное, Ленька сказал: «Добро!»
Поехали они в Москву, поплутали по переходам, очутились в музыкальной комиссионке. Замерли у прилавка, за которым суетился в белой рубашке с черной бабочке толстый продавец, хитрый, и стояли на стеллажах и полу гармошки, баяны, аккордеоны, какие-то дудки в черных ящиках. Штук двадцать было баянов. И все трое смотрели на них неотрывно. Ленька — взглядом знатока, маэстро. Славка — с замиранием сердца. Мать его — с благоговением и страхом.
— Так, важно протянул жилпоселовский баянист и чуть не убил Славку. — Ничего путевого за 60 рублей нет.
— Может, все-таки полу баян? — несмело молвила мать Славки, но Ленька поставил ее на место:
— На полу баяне — полу игра.
— Поучится, а потом …
— Поверьте, я-то знаю.
Славка в полуобморочном состоянии водил глазами по стеллажам и с ужасом думал: «А вдруг Ленька поддастся?! Позору будет! Полу цыганочка, полу танго, полу рок — полу Славка!» Выйдут в круг полу люди на одной ноге с одной рукой и будут полу дрыгаться под его полу музыку, как микробы какие-нибудь, инфузории без туфелек.
— В чем загвоздка, мамаша? — подвернулся на беду продавец. — Полу баян? Прекрасно, скажу Вам. Дешево и сердито. Легче держать, а значит, и легче играть. Научится, окрепнет — купите полный.
— А, сынок?
А у сынка язык одеревенел, в глазах круги зашевелились — мелкие баянные кнопки — басовые и голосовые — вперемежку. «Так и знал», — обреченно свесил он голову.
— Ну-ка, дядя, тот покажи, — Ленька протянул руку, указал на черный, блестящий, без царапин, то есть совсем новый инструмент, на котором стояла строгая табличка: 90 р.
— Дороговато для мальца, — ехидно шевельнулась «бабочка» под горлом продавца, но баян он подал, а куда ему деваться, если Ленька шпагой руку вперед: вон тот и точка.
— Может, я его себе куплю, — баянист успокоил на время мать Славки, пробежался по клавишам. — Вещь! — сказал торжественно, а черный блестящий баян бедного Славку очаровал: какие клавиши, какой четкий звук, как красиво растопыриваются меха, как вообще он блестит здорово!
— Я бы мальцу полу баян рекомендовал, — черная «бабочка», видно, очень захотела, чтобы ее поймали и засушили на гербарий.
Славка даже пожалел, что не было у него сачка, посмотрел на мать, как всегда смотрел, если у него чего-нибудь не хватало жизненно-важного, очень необходимого, и … обрадовался сын! В глазах мамкиных он увидел таинственный огонек — и ей понравился баян! Она глядела на Ленька, на прекрасный инструмент, на Славкино очарованное отражение в зеркальном блеске лака, и наконец она улыбнулась:
— У меня девяносто два рубля. На обратную дорогу хватит.
— Вещь! — обрадовался и Ленька. — Сделан, видите, год назад. Новяк!
Купили!
Дома Славка уговорил Леньку показать пару пьес: «Русского» и «Барыню». Долго ломал пальцы, получилось, запомнил. Потом бегал по поселку, хвалился друзьям, к полуночи пришел домой, лег в кровать, сказал, рассматривая черный свой, блестящий баян:
— Ма, подай мне его. Потренируюсь.
Поднял подушку, приподнялся. Мать дала, удивленная и довольная, инструмент, он поиграл немного, притомился, уложил баян рядом и заснул, загадав желание: «Может, Ленька завтра «цыганочку» покажет».
Объявилась нудная зима.
«Катайся на гагах, коньки, как коньки, — твердила мать, пожимая плечами. — Баян же купили, денег нет».
«Что мне с ним на каток ходить, в ворота его ставить?»«— кричал Славка, а зима, не вслушиваясь в давний их спор, бежала быстро, как с крутой горки на санках.
Но однажды свалилось на Славку счастье. Ленька пришел с работы и сказал:
— Выручай. Сходи на Западную к бабке. Мы с тобой летом там были. Скажи, чтобы завтра пришла. У отца с матерью двадцать лет.
— Далеко пехать, — ответил задумчиво Славка.
— Человека жду, пойми, — вздохнул Ленька — просить он не любил. — Хочешь, канады дам. На них быстро. Снег на дороге укатали.
— На коньках не то что пехом.
— У тебя какой размер? У меня сорок третий, но разбитый.
— Тридцать девятый, но почти без носков.
— Сойдет. Носков побольше наденешь.
— Ма! — Славка молнией в комнату. — У нас носки-то есть?
Носки у них были. Носков хватило. Ленька помог зашнуровать ботинки, дал Славке записку, хлопнул его по плечу. А мать несколько повторила:
— Смотри, аккуратно там.
— Тут всего-то полтора километра. Три круга по стадиону, — Славка гордо открыл дверь.
Коньки сидели, как влитые. Канады, одно слово. Но к ним нужно привыкнуть, так друзья говорили. Поэтому он не спешил разгоняться. А как разогнался, пробежал метров сто по шоссе, покрытому плотным, утрамбованным снегом, так и слетела с лица радостная улыбка. А еще через сто метров Славка понял, что такое сорок третий разбитый на тридцать девятый без носок. Высокие, красивые канады словно бы раздулись. Нога в них елозила, как в маминых валенках, а сами коньки то заваливались вправо-влево, то опрокидывались вовнутрь ножами, то — ботинками. Славка делал вид, что бежит и ему хорошо. Он красиво махал руками, пытался набрать скорость. Кое-как прибежал на Западную улицу, нашел нужный дом.
— Ты, чай, заболел? — спросила Ленькина бабушка, приняв записку. — Лица на тебе нет.
— Бежал, спешил, — коротко ответил Славка. — Я пошел.
— Дай Бог тебе крепкого здоровья!
Конькобежец взмахнул руками, тронулся в путь и с упорством Мересьева сделал несколько шагов.
«Еще нужно было носков надеть пары две», — подумал, повиснув на загородке, но отбросил предательские мысль: если его увидят в таком виде на поселке, то в школу лучше не ходить до следующего года.
По загородка дошел, экономя силы, до поля, утыканного высоковольтными столбами, но на самой дороге не было ни кустика, ни загородочки. Вдобавок — подъем у поселка. Славка оттолкнулся, пытался красиво взмахнуть руками, не получилось. Но до подъема все-таки он «добежал». А подъем преодолевал как горный крутой перевал: устали ноги, болела, не понятно почему, спина, ныла шея, пот катился ручьем, а идти надо. И он шел. На поселке кто-то посочувствовал ему, кто-то посоветовал в следующий раз закладывать в мыски ботинок бумагу, но никто не смеялся и даже не ухмылялся. Некоторые даже завидовали. На канадах человек едет.
