длительности переваривания», как утверждал Хаграр. Впрочем, этой еды тоже было немного, а вскоре кончились и вареные зерна. Короче, за это время на душе у всех порядочно накипело, да так, что впору дым из ушей пускать. Будь Горбаг чуть повнимательнее, то во взгляде восьми пар угрюмо опущенных глаз, он прочел бы свой приговор. Но десятник упорно продолжал делать безразличный вид, искренне надеясь на собственную силу и путы устава, полагая, что никто попросту не осмелится обнажить сталь в ответ на очередную оплеуху.
Радбуг же, видевший ситуацию чуть дальше собственного носа, ленивого спокойствия начальства не разделял. Отлично понимая, что, в случае насильственной гибели командира, будет ожидать его самого, бывший пограничный страж неотлучно находился при Горбаге, отслеживая направленные в его сторону жгуче-ненавидящие взгляды, с й'тангом не расставался ни на миг и чуть что — напрягался подобно натянутой тетиве. С Ранхура Десятый Назгул глаз не спускал, даром что маленький степняк оставался в десятке единственным, кто не лелеял мыслей о расправе над моргульцем и его прихвостнем — чтобы размахнуться ятаганом, нужно время, зато короткий кинжал лучника — то, что надо для бесшумного сведения счетов. От тревожной бессонницы и вечного напряжения недавний тиран стал еще злее, все более напоминая угодившего в ловчую яму пещерного медведя. Поэтому когда вдали, сквозь немолчный гул шиверы, неожиданно раздался негромкий треск веток, Радбуг дернулся как от удара, дико вытаращив глаза, казалось, будь у него шерсть — и та поднялась бы дыбом на загривке. Ятаган вылетел из ножен со скоростью молнии. Треск повторился, на этот раз — чуть ближе. Горбаг хищно втянул воздух.
— Тарки… ну, наконец-то… — довольно прорычал он, жмурясь в предвкушении драки и обернувшись к замершему в ельнике десятку, прошипел:
— Ну и че, долго будем стоять? К бою, уроды!
— Дзарт-кхан… — вкрадчиво подал голос осмелевший Рагдуф. — Это не тарки… Я бы услышал, большой отряд бесшумно не ходит. Это какой-то одинокий бродяга, скорее всего из местных, и если сидеть тихо, то он нас попросту не заметит…
Но тут его речь прервал хлесткий подзатыльник.
— Молчать! Поучи меня еще, недоносок! — с этими словами Горбаг схватился за эфес, и Рагдуф еле успел отскочить с пути описавшей сверкающую дугу острозаточенной стали. Не обращая внимания на потихоньку сжимающееся вокруг кольцо, десятник шагнул к картографу и тут бы не избежать бессмысленной резни, как вдруг в шершавом лабиринте древесных стволов показался одиноко бредущий сухну в простой домотканой одежде. При виде дюжины вооруженных орков, бедняга замер на месте, разевая рот, точно вытащенная на берег рыба, старательно попятился, после чего развернулся и кинулся наутек, высоко подбрасывая ноги и крича — не то проклятия, не то мольбы духам. Ранхур молча выдернул из-за спины стрелу, небрежным жестом бросил ее на тетиву и, почти не целясь, вскинул анхур, но когтистая лапа десятника с размаху ударила по руке, держащей лук.
— Не стрелять, гнида! Он — мой! — пылающий безумием и злобой взгляд штрафника-моргульца, точно плетью, хлестнул маленького стрелка.
— За ним!!! — взревел Горбаг и первым рванулся в погоню. Верный Радбуг, решив не отставать от своего хозяина ни на шаг, помчался следом и вскоре скрылся из виду меж деревьев. Растерянный и встревоженный десяток выжидательно устремил взгляды на Рагдуфа — все-таки после десятника второе лицо в группе — но тот лишь обреченно кивнул, и, придерживая бьющую по ногам сумку с картами, побежал по тропе догонять Горбага. Сообразив, что дело-то и впрямь попахивает таингуром, ребята молча последовали за ним, при этом догадавшись не ломиться по тропе, а рассредоточиться полукольцом с целью окружения вероятного противника.
Петляя меж деревьев, Ранхур первым делом скинул на бегу проклятый вещмешок. Жить сразу стало лучше и веселее, ибо сей мерзкий предмет личного снаряжения в довершение всех прочих бед, явно питал паскудную страсть к торчащим сучьям и колючим веткам, не упуская ни малейшей возможности зацепиться. Без привычного балласта за спиной скорость изрядно увеличилась, да так, что в распадок степняк вылетел первым, держа наизготовку анхур и зажав в зубах запасную вторую стрелу. Вовремя: на поляне уже полным ходом кипела драка с участием десятника и преследуемого им тарка. Вернее, назвать это дракой можно было с большой натяжкой: почувствовав, что путь к отступлению отрезан, человек решил дорого продать свою шкуру и с помощью длинного пастушьего кнута ухитрялся держать злобно шипящего Горбага на приличном расстоянии. Шипел тот не зря: темный, опоясывающий левую кисть моргульца след наглядно свидетельствовал о том, что один удар хлыста десятник все же пропустил. Ободренный удачей человек замахнулся вторично, и с интересом следивший за схваткой Ранхур мгновенно догадался, что должно произойти дальше: выросший в стойбище скотоводов-кочевников, в ранней юности он и сам, подобно другим пастушатам, забавлялся нехитрой игрой, целью которой было рассчитать удар хлыста так, чтобы ременная петля, захлестнувшись под колени, охватила ноги, после чего оставалось лишь легонько дернуть — и приятель-соперник, неуклюже взмахнув руками, с размаху шлепался оземь, вышибая вверх облачко мелкой каменной соли. Практиковал ли подобные состязания нынешний противник Горбага, так и осталось тайной, но удар был хорош — жгучая змея обвилась вокруг колен иртха, точно и вправду живая. Человек напрягся, готовясь изо всей силы дернуть рукоять хлыста, но десятник оказался тоже не из пемзы рублен и успел полоснуть й’тангом по натянувшейся веревке. Бедняга сухну, видя, что его единственное оружие уменьшилось в длину, как минимум, вдвое, начал медленно отступать, озираясь в поисках чего-нибудь более или менее подходящего для защиты от двух локтей острой вороненой стали, но неожиданно уперся спиной в толстый ствол дерева. Вот теперь надежд на спасение бегством действительно не осталось, и несчастный сухну, затравленно глядевший на приближающегося с кривой победной ухмылкой Горбага, отлично это понял. Ранхур поморщился: исход схватки был предопределен заранее, просто удивительно, что бледнокожий так долго продержался против вооруженного противника. Вот, в принципе, и все: прямой удар й’танга способен выдержать разве что типовой стальной доспех гон’нарт-ай-хун, бойца тяжелой пехоты… Степняк молча опустил лук и повернул голову влево, осматривая неприветливую чащу на момент возможной угрозы, а на самом деле — попросту отвел взгляд, не желая наблюдать зрелище расправы над безоружным поселенцем. Как вдруг…
Перекрывая шум реки, тяжелое сопение подбежавших ребят и довольное рычание Горбага, из темных глубин лесной чащи донесся истошный женский визг. Этот полный ужаса и отчаянья вопль подействовал на сухну точно едкий гриб на берсерка. Глаза его побелели, а на смену покинувшему их страху пришла такая ярость, что ухмылка покинула лицо недавнего
