волосы и одежду, но ничто в мире уже не смогло бы заставить ее чувствовать себя еще более грязной после того, что произошло в лесу: больше было просто некуда. Тихо воя от боли, страха и стыда, Иннет оттолкнула лодку от берега и, войдя по пояс в воду, кое-как ухитрилась перекатиться через борт. Минуту она просто лежала на дне, переводя дух и бессмысленно слушая стук волн о крепкое просмоленное дерево, а потом, охая, села и взялась за весла. Грести было не впервой: уроженка прибрежного поселка, некогда основанного отошедшими от дел морскими разбойниками, утомившимися искателями приключений и прочим пестрым сбродом, что не мог ужиться под рукой наместника, Иннет одновременно научилась ходить и плавать, а обращаться с шестом или веслами — раньше, чем впервые зарезала курицу. Течение было сильным, легкую лодку отчаянно и неумолимо сносило обратно под левый берег, но Иннет продолжала упрямо налегать всем весом на весла. Плечи заныли от натуги, налились тяжестью, но она, зажмурившись и закусив губу, продолжала грести. Доплыть… только поскорей бы добраться…предупредить всех, что орки уже стоят на том берегу Андуина… При этом воспоминании она вновь заскулила от омерзения. Хотелось сорвать с себя одежду вместе с кожей и прыгнуть в воду, чтобы отмыть ненавистное, въевшееся во все поры ощущение чужих лап; отполоскать душу, точно рубаху, затоптанную свиньями. Но она продолжала грести, она знала — в первую очередь необходимо добраться до своих. Если орки решат напасть, пусть это нападение не будет внезапным: в деревне найдется, чем встретить непрошеных гостей…только бы успеть…
— Дзарт-кхан! Дым!
Хаграр, приложив ладони козырьком ко лбу, еще раз посмотрел вдаль, после чего обернулся (нарт’харума беспечно болталась на шее):
— Дым в той стороне…
Устало привалившийся к стволу дерева Дублук поднял голову:
— Где? Опять твои шуточки идиотские…
— Никак нет, — обиженно буркнул стрелок, но природа тотчас же взяла свое: — А хотите, могу глаза занять на часок? — с готовностью предложил он, сияя клыками. Десятник скривился.
— Смотри, саш-нир, дождешься… — вяло пригрозил моргулец. У него уже давно вошло в привычку называть бойкого до наглости стрелка исключительно по последним цифрам номерного жетона. «Идиотские шуточки» же, о которых упомянул Дублук, заключались в том, что Хаграр, в первый же день получивший взбучку за «незнание устава и недостаточную бдительность», так этого не оставил, и, стремясь оправдаться перед дзарт-кханом, наизусть оттарабанил первые пункты собрания сочинений армейской премудрости. Выслушав столь выразительную декламацию, Дублук милостиво махнул рукой: «хватит, мол, живи пока»… Но не тут-то было! Парень, похоже, нашел родственную душу, и теперь на коротких привалах ночных переходов, во время дежурства по лагерю (котлы теперь драил исключительно он) и, что хуже всего, даже днем доставал командира цитированием оставшихся без внимания пунктов. Когда иссяк список предписаний боевого устава, Хаграр взялся за устав караульной и гарнизонной службы, очевидно планируя плавно перейти затем к внутреннему. По второму замечанию начальства нурненский стрелок тоже не оплошал и развил такую бдительность, что не раз и не два отряд в полном составе вскакивал посередь дня, хватаясь спросонья за й’танги. Дублук, как и положено разведчику, старался хранить убийственно ледяное молчание, но получалось у него плохо. Утешало лишь то, что чересчур разговорчивый парень не был дурачком, и если ситуация, место или время действительно таили в себе серьезную опасность, то всякая издевательская веселость облетала с него, будто копоть с котелка. Тем не менее, противостояние начальника и подчиненного хоть и уменьшилось в размахе, но все еще сохраняло силу. Именно поэтому услышавший про сигнал тревоги десятник воспринял новость с лениво-напускным недоверием.
— Ну и где ты дым увидел? — Дублук встал рядом с Хаграром, уже успевшим натянуть нарт’харуму обратно на глаза, и посмотрел в указанном направлении. Полюбовавшись с минуту на вертикально стоящий над лесом черно-зеленый столб, разведчик хмыкнул и в задумчивости закусил губу.
— «При обнаружении сигнала тревоги или бедствия, подаваемого про помощи огня, дыма, голоса, навала камней, а также иных подручных или специальных средств оповещения, боец обязан…» — тут Хаграр покосился на десятника и счел за благо заткнуться, потому что сообразил — шутки закончились. Причем, похоже, безвозвратно. Незаметно приблизившийся картограф группы встал за спиной командира. Дублук обернулся.
— Вот и нарвался… — удовлетворенно сообщил картограф, созерцая жирный хвост в небе. — Я же говорил… — тат он позволил себе сухую ухмылку. — Как видите, дальне Бурзугая не ушел… не ушли, вернее. Их же двое…
Дублук открыл было рот, но, заметив стрелка, по привычке «греющего уши», жестом приказал любознатцу испариться вон. Только после этого, дзарт-кхан вполголоса произнес:
— Что-то не так. У Горбага, конечно, мозги за головой не всегда поспевают, но Рагдуф…
— Дублук-сама, я не понимаю, что именно вас не устраивает? У нас было четкое задание: поймать их на горячем. Горбаг попытался схитрить, изменив маршрут, но это ему не помогло. Сигнал указывает на то, что отряд попал в засаду и зовет на помощь — значит, дело плохо. Разве такой вариант нас не устраивал с самого начала? В качестве запасного?
— Не сходится, Шанхур… — сплюнул в досаде Дублук. — Горбаг же прекрасно знает, что его ждет… да и Рагдуф тоже. Потенциальный дезертир в случае опасности попытается тихо слинять, а не выйдет — так тат же и ляжет, предпочтя смерть возвращению. Не станут они на помощь звать, понимаешь?
— Но тогда… — Шанхур в задумчивости поскреб подбородок.
— Мы не знаем, чей это сигнал… — еще тише произнес десятник, сжимая пальцы на эфесе. Картограф нахмурился:
— Дагхур?
Вместо ответа Дублук кивнул рассеянно, кривясь, точно от зубной боли, и решительно обернулся к отряду:
— Подъем!
Эта переправа надолго запомнилась молодцам Горбаговского десятка. Бросившиеся в погоню за беглянкой ребята слишком поздно сообразили, что та добралась на этот берег вовсе не вброд: сила течения была такова, что вошедшего в реку просто валило напором воды, а глубина в два-три роста иртха напрочь исключала возможность пешего перехода. Вырвавшийся вперед всех Десятый Назгул, который, кстати, и был во всем виноват, остановился у прибрежной кромки так резко, точно повстречался лбом с невидимой преградой. Тяжело дыша, с минуту он тупо созерцал следы, оставленные на влажной глине плоским дощатым днищем.
— … Поймаю — убью заразу! — Горбаг лихо съехал к воде, тормозя подошвами сапог. — Хэй, Рагдуф! Где тут брод?…Чего? Не слышу тебя…
Шум реки на перекатах заглушал слова.
— Не слыхать… А ты чего тут? — неприязненно начал он, споткнувшись взглядом на Радбуга, но, заметив отпечатки на мокрой глине, только сплюнул в сердцах.
— Я говорю: нет здесь брода! — на обрыве наконец-то
