Романсы "Как хороша была ты, ночка голубая" или "Я помню садик и ту аллею" - не имеют специфически блатарского текста, хотя и популярны у воров.
Всякий блатной романс, не исключая и знаменитого "Не для нас заиграют баяны" или "Осенняя ночка", имеет десятки вариантов, будто романс испытал судьбу "романа", сделавшись лишь схемой, каркасом для собственных излияний исполнителя.
Подчас фраерские романсы подвергаются значительному изменению, насыщаясь блатным духом.
Так, романс "Не говорите мне о нем" превратился у блатарей в длиннейшую (тюремное время - длинное время) "Мурочку Боброву". Никакой Мурочки Бобровой в романсе нет. Но блатарь любит определенность. Блатарь любит также и подробности в описаниях.
Подъехала карета в суд.
Раздался голос - выходите.
Сюда, по лестнице кругом,
По сторонам вы не глядите.
Приметы места даны экономно.
Блондинка, жгучие глаза,
Покорно голову склонила,
И побледнела вся она,
И шарфом всё лицо закрыла.
Ей председатель говорит:
Скажите, Мурочка Боброва,
иновны ль в этом или нет,
Вам предстоит сказать два слова.
Только после этой подробной "экспозиции" следует обычный текст романса:
Не говорите мне о нем,
Еще былое не забыто
и т.д.
Все говорят, что я грустна,
Что людям верить перестала,
Все говорят, что я больна,
А может, просто жить устала.
И, наконец, последняя строфа:
Лишь только кончила она,
Ужасный крик в груди раздался,
И приговор их на суде
Так недочитанным остался.
То, что приговор остался недочитанным, всегда очень умиляет блатарей.
Весьма характерна нелюбовь блатных к хоровому пению. Даже всемирно известный "Шумел камыш, деревья гнулись, а ночка темная была" не сумел расшевелить сердца блатарей. "Шумел камыш" не пользуется там популярностью.
Хоровых песен у блатных нет, хором они никогда не поют, и если фраера запевают какую-нибудь бессмертную песню, вроде "Бывали дни веселые" или "Хаз-Булата", вор не только никогда не подтянет, но и слушать не станет уйдет.
Пение блатных - исключительно сольное пение, сидя где-нибудь у зарешеченного окна или лежа на нарах, заложив руки за голову. Петь блатарь никогда не начнет по приглашению, по просьбе, а всякий раз как бы неожиданно, по собственной потребности. Если это певец хороший, то голоса в камере стихают, все прислушиваются к певцу. А певец негромко, тщательно выговаривая слова, поет одну песню за другой - без всякого, конечно, аккомпанемента. Отсутствие аккомпанемента как бы усиливает выразительность песни, а вовсе не является недостатком. В лагере есть оркестры, духовые и струнные, но все это "от лукавого" - блатари крайне редко выступают в качестве оркестрантов, хотя блатной закон и не воспрещает прямо подобной деятельности.
Что тюремный "вокал" мог развиваться исключительно в виде сольного пения это вполне понятно. Это - исторически сложившаяся, вынужденная необходимость. Никакое хоровое пение не могло бы быть допущено в стенах тюрьмы.
Однако и в "шалманах", на воле хоровых песен блатари не поют. Их гулянки и кутежи обходятся без хорового пения. В этом факте можно видеть и лишнее свидетельство волчьей природы вора, его антиколлегиальности, а может быть, причина в тюремных навыках.
Среди блатарей не много встречается любителей чтения. Из десятков тысяч блатарских лиц вспоминаются лишь двое, для которых книга не была чем-то враждебным, чужим и чуждым. Первым был карманник Ребров, потомственный вор, его отец и старший брат делали ту же карьеру. Ребров был парень философского склада, человек, который мог выдать себя за кого угодно, мог поддержать любой разговор на общие темы с "понятием".
В юности Реброву удалось получить и кое-какое образование - он учился в кинематографическом техникуме. В семье любимая им мать вела бешеную борьбу за младшего сына, стремясь ценой чего угодно спасти его от страшной участи отца и брата. Однако "жульническая кровь" оказалась сильнее любви к матери, и Ребров, оставив техникум, никогда ничем, кроме краж, не занимался. Мать не прекращала борьбы за сына. Она женила его на подруге своей дочери, на сельской учительнице. Ее Ребров когда-то изнасиловал, но потом, по настоянию матери, женился на ней и жил, в общем, счастливо, всегда возвращаясь к ней после многочисленных своих "отсидок". Жена родила Реброву двух дочурок, фотографии которых он постоянно носил с собой. Жена ему часто писала, утешала его, как могла, и он никогда не "хлестался", то есть не хвастался ее любовью и писем ее никому не показывал, хотя женские письма всегда делались достоянием всех "корешков" блатаря. Было ему за тридцать лет. Впоследствии он перешел в "сучий" воровской закон и был зарезан в одном из бесчисленных кровавых боев.
Воры относились к нему с уважением, но с нелюбовью и подозрительностью. Любовь к чтению, вообще грамотность претила им. Натура Реброва для товарищей была сложной, а потому непонятной и тревожной. Его привычка коротко, ясно и логично излагать свои мысли раздражала их, заставляла подозревать в нем нечто чужое.
У воров принято поддерживать свою молодежь, подкармливать ее, и возле каждого "большого" блатаря кормится множество подростков-воров.
Ребров выдвинул иной принцип поведения.
- Если ты вор,- говорил он подростку,- умей достать, а кормить я тебя не буду, лучше голодному фраеру отдам.
И хотя на очередной "правилке", где обсуждалась новая "ересь", Реброву удалось доказать свою правоту и решение "суда чести" было в его пользу симпатии его поведение, отступавшее от воровских традиций, не встретило.
Вторым был Генка Черкасов, парикмахер одного из лагерных отделений. Генка был истинным любителем книги, готовым читать все, что попадает под руку, читать днем и ночью. "Всю дорогу так" (то есть всю жизнь),- объяснял он. Генка был домушник, скокарь - то есть специалист по квартирным кражам.
- Все воруют,- рассказывал он шумно и гордо,- "тряпки" (то есть одежду) там всякие. А я - книги. Все товарищи смеялись надо мной. Я однажды библиотеку обокрал. На грузовике вывозил, ей-богу, правда.
Больше, чем о воровской удаче, Генка мечтал о карьере тюремного "романиста", рассказчика, любил для любого слушателя рассказывать всяких "Князей Вяземских" и "Червонных валетов" - классику устной тюремной литературы. Всякий раз Генка просил указывать недостатки его исполнения, мечтал о рассказе "на разные голоса".
Вот два человека из блатного мира, для которых книга была чем-то важным и нужным.
Остальная же масса воров признавала только "романы", удовлетворяясь этим вполне.
Замечалось только, что не всем нравятся детективы, хотя, казалось бы, это и есть любимое чтение вора. Однако хороший исторический "роман"* или любовная драма выслушивались с гораздо большим вниманием. "Ведь мы все это знаем,говаривал Сережа Ушаков, железнодорожный вор,- все это - наша жизнь. Сыщики да воры - надоело. Как будто нам ничего другое не интересно".
* Ударение на первый слог (прим. OCRщика)
Кроме "романов" и тюремных романсов есть еще кинофильмы. Все блатные беззаветные любители кино,- это единственный род искусства, с которым они имеют дело "лицом к лицу" - и притом видят кинокартин не меньше, а больше, чем "средний" городской житель.
Здесь отдается явное предпочтение детективам, и притом заграничным. Кинокомедия прельщает блатарей лишь в грубой форме, где смешно действие. Остроумный диалог - не для блатарей.
Кроме кинофильмов, есть пляска, чечеточка.
Есть и еще нечто, чем питается эстетическое чувство блатаря. Это тюремный "обмен опытом" - рассказы друг другу о своих "делах" - рассказы на тюремных нарах, в ожидании следствия или высылки.
Эти рассказы, "обмен опытом", занимают огромное место в жизни вора. Это вовсе не пустое препровождение времени. Это - подведение итогов, обучение и воспитание. Каждый вор делится с товарищами подробностями своей жизни, своими похождениями и приключениями. На эти рассказы (только отчасти носящие характер проверки, обследования незнакомого вора) тратится большая часть времени блатаря в тюрьме, да и в лагере тоже.
Это - рекомендация себя, "с кем бегал" (то есть "с кем бегал по огонькам", с кем воровал из известных всему блатному миру хотя бы понаслышке воров).
"Какие "люди" тебя знают?" На этот вопрос следует обычно подробное изложение своих подвигов. Это "юридически" обязательно - по рассказу блатари могут судить о незнакомом довольно верно и знают, где нужно сделать скидку, а что принять за безусловную правду.
