"Романист" замедляет темп рассказа. Рассказывает он обычно до полного изнеможения, ибо, пока не заснул хоть один из слушателей, считается неприличным оборвать рассказ. Отрубленные головы, пачки долларов, драгоценные камни, найденные в желудке или кишках какой-нибудь великосветской "марьяны",сменяют друг друга в этом рассказе.
Наконец "роман" окончен, обессилевший "романист" ползет на свое место, удовлетворенные слушатели раскладывают свои разноцветные ватные одеяла необходимую бытовую принадлежность всякого уважающего себя блатаря...
Таков "роман" в тюрьме. Не таков он в лагере.
Тюрьма и трудовой лагерь - вещи разные, далекие друг от друга по своему психологическому содержанию, несмотря на свою кажущуюся общность. Тюрьма стоит гораздо ближе к обыкновенной жизни, чем лагерь.
Тот почти всегда невинный любительский литературный оттенок, который имеет для фраера занятие "романиста" в тюрьме, приобретает внезапно трагический и зловещий отблеск.
Все, казалось бы, остается прежним. Те же заказчики-блатари, те же вечерние часы для рассказа, та же тематика "романов". Но "романы" здесь рассказываются за корку хлеба, за "супчик", слитый в котелок из консервной банки.
"Романистов" здесь хоть отбавляй. На эту корку хлеба, на суп претендуют десятки голодных людей, и бывали случаи, когда полумертвый "романист" валился в голодный обморок во время рассказа. В предвидении таких случаев вошло в обычай давать очередному "романисту" хлебнуть супчику до "тисканья". Этот здравый обычай укоренился.
В многолюдных лагерных "изоляторах" - подобии тюрьмы в тюрьме - раздачей пищи обычно распоряжаются блатные. Бороться с этим порядком администрация не в силах. После того как они насытятся сами, приступает к еде остальное население барака.
Огромный барак с земляным полом освещен "бензинкой" - коптилкой.
Все, кроме воров, работали целый день, провели много часов на ледяном холоде. "Романисту" хочется согреться, хочется спать, лечь, сесть, но еще больше, чем сна, тепла и покоя, ему хочется еды, какой-нибудь еды. И невероятным, сказочным усилием воли он мобилизует свой мозг на двухчасовой "роман", услаждающий блатарей. И, едва закончив детектив, "романист" хлебает уже остывший, подернутый ледяной корочкой "супчик" и лакает, вылизывает досуха жестяной самодельный котелок. Ложка ему не нужна - пальцы и язык помогут ему лучше всякой ложки.
В изнеможении, в постоянных тщетных попытках заполнить хоть на минуту истонченный и пожирающий сам себя желудок, бывший доцент предлагает себя в "романисты". Доцент знает, что в случае удачи, одобрения заказчиков - он будет покормлен, избавлен от побоев. Блатари верят в его способности рассказчика, как бы он ни был изможден и измучен. В лагере не встречают людей по платью, и любой "огонь" (красочное название для оборванца с его рваными лохмотьями, торчащей ватой, вырванной во многих местах бушлата) может оказаться великим "романистом".
Заслужив суп, а при удаче и корку хлеба, "романист" робко чавкает в темном углу барака, вызывая зависть своих товарищей, которые не умеют "тискать романы".
При еще большем успехе "романиста" угостят и махоркой. Это уж верх блаженства! Десятки глаз будут следить за его дрожащими пальцами, уминающими табак, завертывающими цигарку. И если "романист" неловким движением просыплет несколько драгоценных махорочных крупинок на землю, он может заплакать настоящими слезами. Сколько рук протянутся к нему из темноты, чтобы прикурить для него папиросу из печки и, прикуривая, хоть раз вдохнуть табачный дым. И не один заискивающий голос скажет за его спиной заветную формулу "покурим" или воспользуется загадочным синонимом этой формулы "сорок...".
Вот что такое "роман" и "романист" в лагере.
Со дня успеха "романиста" не дадут оскорблять, не дадут бить, его будут даже подкармливать. Он уже смело просит покурить у блатарей, и блатари оставляют ему окурки - он получил придворное звание, надел камер-юнкерский мундир...
Каждый день он должен быть наготове с новым "романом" - конкуренция велика! - и облегчением для него бывает тот вечер, когда его хозяева не в настроении принимать культурную пищу, "хавать культуру", и он может заснуть мертвым сном. Но и сон может быть грубо прерван, если блатарям вдруг взбредет в голову отменить какое-нибудь карточное сражение (что, конечно, бывает очень редко, ибо какой-нибудь "терц" или "стос" дороже всяких "романов").
Среди этих голодных "романистов" встречаются и "идейные", особенно после нескольких относительно сытых дней. Они пытаются рассказать своим слушателям что-либо и посерьезнее "Шайки червонных валетов". Такой "романист" чувствует себя культурным работником при воровском троне. Среди них есть бывшие литераторы, гордящиеся верностью своей основной профессии, проявляемой в столь удивительных обстоятельствах. Есть и такие, которые чувствуют себя заклинателями змей, флейтистами, поющими перед крутящимся клубком ядовитых гадов...
* * *
Карфаген должен быть разрушен! Блатной мир должен быть уничтожен!
1959
