Лаура попала сюда случайно. Она хотела пройти бульваром, после того как сделала все необходимые покупки в магазинах, но толпа увлекла ее. Люди, поджидавшие процессию, взобрались на пьедестал памятника Неизвестному солдату. Они размахивали американскими флагами и яркими брошюрами, выкрикивали лозунги:
– Только американцы! Только белые! Власть – американцам!
Лаура почувствовала дрожь отвращения. Эта сцена была оскорбительна для флага Америки, для мемориала герою войны, у подножья которого лежал лавровый венок.
– Дикие, обезумевшие люди! – возмутилась она. – Мой отец пал за Родину, но не за это же он сражался! – воскликнула Лаура.
Женщина, стоявшая рядом с ней, сочувственно кивнула:
– Крикливые подонки!
– Кто они такие? – спросила Лаура.
– Национальный съезд правых партий. Вплоть до самых оголтелых – крестоносцев и гвардейцев. У меня дядя служит в полиции, он рассказал, что съехалось до семисот человек – собрались в мотеле и отправились процессией через город. Полиция ожидает беспорядков.
Процессия торжественным шагом двигалась вокруг памятника, скандируя:
– Власти! Власти! Мы ее завоюем!
Множество голосов слилось в грозном хоре, а вскинутые вверх в гитлеровском приветствии руки напомнили Лауре фильмы о нацистской Германии. По спине ее пробежал холодок.
Какой-то невысокий седой человек начал речь, но его голос был заглушен криками юношей, окруживших памятник. Нельзя было даже понять, кричали ли они в поддержку ему или чтобы заглушить его:
– Бу! Бу! Бу!
– Замолчите! – закричали другие. – Замолчите, подонки!
Началась драка, толпа попятилась и сжала невольных наблюдателей, люди кричали, пытались вырваться из круга.
– Мадам, идите за мной, – какой-то мужчина попытался вывести Лауру из толпы, но скоро она от него отстала.
Сквозь облака пробивалось бледное солнце; воздух был насыщен запахами скученных человеческих тел. Завывали полицейские сирены; люди пытались выбраться из толпы, на лицах страх. Толпа несла Лауру, давно потерявшую из виду своего доброго вожатого; может быть, ему и самому не удалось выбраться.
Толпа обезумела, появились, люди, которые рвались к центру круга, где шла схватка, яростно отпихивая тех, кто хотел вырваться.
– Пожалуйста, дайте мне пройти! Пожалуйста!.. – отчаянно взывала Лаура.
– Они пригнали полицейский фургон. Бросают туда арестованных! – взревела вдруг толпа. Давка стала еще ужаснее, Лаура вцепилась в пиджак стоящего рядом мужчины и едва не сорвала его. В паническом страхе люди стонали, кричали; полицейские пустили в ход дубинки. Лауру случайно вынесло из гущи толпы и, собрав последние силы, она вырвалась и проковыляла в тихую боковую улочку – у нее сломался каблук. Переводя дыхание, она стояла, прислонившись к фонарному столбу; потом с трудом пошла по направлению к дому. Половину пакетов из магазина она растеряла в толпе.
– Лаура? – окликнул ее женский голос. Это была Лу Фостер, жена священника. – Я вижу, что вы тоже едва выбрались. Я-то натерпелась такого страха, как никогда в жизни.
– Да, – удрученно ответила Лаура, – мы читали о таком в газетах, но до чего же страшна толпа, когда оказываешься в гуще событий.
– Люди Джонсона, – отозвалась Лу.
– Мне показалось, что скорее это ку-клукс-клан.
– Одно и то же. Джонсоновцы выглядят и ораторствуют вроде бы более цивилизованно, но, китайцы говорят, все они едят из одной миски.
Проехал маленький мальчик на трехколесном велосипеде; из раскрытого окна доносился шум пылесоса. На этой тихой улочке, с высаженными вдоль нее тенистыми дубами, все казалось так спокойно, и мирные обитатели старинных домов, должно быть, и представления не имели о том, что в нескольких стах метрах от них бушует буря ненависти.
– Да, разницы между ними нет, – повторила Лу.
– Мой муж поддерживает Джонсона, он считает, что у него нет ничего общего с кланом, что это – клевета, – растерянно возразила Лаура.
– А мой муж мог бы с ним поспорить. Сейчас Джонсон изображает из себя респектабельного джентльмена среднего класса. А ведь он долгое время был на службе у деятеля клана Фреда Бартлетта. Этот создал потом свою организацию «Сыновья Зевса» – даже в клане они считаются самыми оголтелыми. Джонсон вроде бы отмежевался от них, но все равно он очень опасен. Доверять ему нельзя, Лаура.
Прежде чем они расстались, Лу озабоченно сказала Лауре:
– Опасность возникла совсем рядом с нами. Знаете, дом Блейров на улице Фейрвью купила черная пара, и многие этим недовольны. А они уже вселяются. Не знаю, что из этого выйдет. Я слышала такие разговоры, что просто страшно становится.
– Вы думаете, есть основания беспокоиться? – спросила Лаура.
– Не только беспокоиться – страшиться… Мы-то с вами узнаем последними, но вполне возможно, что люди Джонсона или какие-нибудь еще уже ведут самую гнусную агитацию.
– Да, – вздохнула Лаура, – до сих пор на улице Фейрвью всегда было спокойно. – И она вспомнила благородные пропорции особняка Блейров. – Надеюсь, эта черная пара – приличные люди, и чудесный дом Блейров сохранят в должном порядке.
– Да, они вполне культурные люди. Жена – учительница, муж – специалист по компьютерам. Они приехали из Цинциннати.
– Ну, не стоит беспокоиться, все обойдется, – отозвалась Лаура. – Ох, – вдруг вспомнила она, – я же не купила кофейного мороженого к приезду Тома. Он его обожает, целую пинту в пять минут съест. Я побегу, Лу, извините меня. Том не был дома с рождественских каникул. Бэд поехал встречать его, и тетушки приедут.
– А назавтра надо готовить праздничный обед.
– Да, хлопот по горло. Может быть, за домашними заботами забудется это ужасное утро.
Лаура и тетушка, сидя на веранде, выходящей в сад, смотрели, как на лужайке играют в футбол Том и муж тети Сесилии.
– Смотрите, Клем держится против Тома, – с гордостью воскликнула Сесилия.
Клем Хенсон, немолодой капитан, ушедший недавно на пенсию, действительно был для своего возраста в неплохой спортивной форме, хотя, конечно, Том ради тетушки подыгрывал ему. Клем был добросердечный человек и не требовал от жены, чтобы она после замужества отдалилась от сестры, – Лилиан ездила вместе с супружеской парой в путешествия, – за собственный счет, конечно, – и сейчас они все трое навестили Райсов по случаю приезда Тома.
Лаура, встретив теток, поняла с особой ясностью, как она тосковала по своим «двум матерям», с их иногда докучливой заботой и чудачествами, но таких добрых, любящих и великодушных.
