набором оттенков, только нотки окалины становятся ярче, явственнее.
— Здесь приличное пиво, пивоварня во дворе, — говорит сидящий напротив. — Я пива не пью. — Он придвигается ближе. — Оно отупляет. Обычно предпочитаю что-нибудь покрепче. Но от водки хочется драться. Мне нравятся умиротворяющие напитки. От которых хочется петь.
Пиво ударяет в нос, я икаю, потом — еще, потом уже не могу остановиться. Я ставлю кружку на стол, пытаюсь сделать глубокий вдох, мне становится страшно — я всегда боялся подавиться, умереть от удушья — я кашляю.
— Успокойтесь, ничего особенного не происходит. Дышите глубже. Вот так. И еще раз!
Тыльной стороной ладони я провожу по глазам. Он, чуть наклонившись вперед, смотрит на меня с холодным интересом. У него поразительно правильные черты лица. Его лицо словно отштампованная маска. Перед ним, хотя я не видел, чтобы к нам еще раз подходила официантка, стоит стакан: в стакане что-то светло-коричневое.
— Нам надо было познакомиться пораньше, — говорит он. — Сразу. Но вы сидели в кабинке туалета и были, ха-ха, немного заняты. Теперь вы — он щелкает пальцами — суетитесь, вместо того чтобы заниматься своей работой, играете то ли в следователя, то ли в журналиста.
— Я сам знаю, что мне надо делать.
— Все, что вы сделали, вы делали плохо, а временем распорядились бестолково. И давайте договоримся — вы не лезете в бутылку. Я не ваш начальник, не Тамковская, не ваша жена. Кстати, вы уже сами верите в эту сказку? Какая-то Австралия! Вас выставили за порог, живете вы в однушке дочери, которая действительно на Кипре, но не с банкиром, она официантка, сожитель, бармен, ее поколачивает: турки-киприоты люди патриархальные, ваша дочь выпивает, и ему это не нравится… Вы догадываетесь — кто я? Догадываетесь?
— Догадываюсь, но ведь вы не существуете!
— И это самое лучшее доказательство моего существования.
— Как мне к вам обращаться?
— Да как угодно! Душегубец, злодей, топчун, быстроскок. Шучу! Как не обратитесь, всегда найдете отклик. Догадка посетила вас очень быстро. Пожалуй, даже слишком. И вы не опускаете глаза. Это удавалось немногим. Если перечислю, кому именно, вы можете возгордиться. Впрочем, большинство было все-таки самыми обыкновенными, никому не известными людьми. Когда-то я пытался уловить закономерность, но потом понял: ее не существует. Вы ухитряетесь…. — Он делает широкий жест, все вокруг скрыты легкой, серебристой дымкой, словно отделены полупрозрачным занавесом, вокруг нас непроницаемая тишина. — Вы ухитряетесь опровергать фундаментальные законы. Установленные, прошу отметить, не вами. Ладно, о таких вещах у нас будет возможность поговорить потом.
— Потом? Оно будет? Потом?
Графинчик в моих руках ходит ходуном, он забирает его, наполняет мою рюмку, ставит графинчик на стол.
— Пессимистом могу быть только я, ведь мне, как бы я ни старался, не удалось и, думаю, не удастся сделать людей хуже, чем они есть. И уж тем более — лучше. Вы боитесь, что я пришел вас забрать? Такое случается лишь в исключительных обстоятельствах. Или — за вашей душой? А зачем мне ваши души? К тому же я, не поверите, до сих пор не понял — есть ли они у вас?
— Так зачем…
— Я тут чтобы — как у вас говорят? — перетереть одну тему. Еще есть популярное выражение — «говно вопрос». Я сделаю вам предложение. Если вы ответите — говно вопрос! — у вас будет «потом». Понимаете?
Я опрокидываю в себя содержимое рюмки, пытаюсь поднести к губам кружку. Ее край больно задевает десну. Ставлю кружку на стол, нагибаюсь к ней, привстаю, почти опускаю нос в кружку, всасываю в себя немного пива. Сажусь. Откидываюсь на спинку стула.
Он проводит пальцами по кончику носа, и я смахиваю со своего клочок пены.
— То есть вы знали о моем существовании раньше? Все обо мне…
— Все о вас. В отличие от некоторых, я знаю все обо всех. Это иногда наполняет меня таким воодушевлением, что я чувствую себя всевластным. Ха-ха. Неудобство только в том, что мне приходится всегда присутствовать лично. Я не использую порученцев, хотя в тех, кто готов услужить, недостатка нет. Бывает, что я прибегаю к их услугам. Самые надежные — те, кто клянется будто помогать мне не будет ни при каких условиях. Кто проклинает, пытается накликать на меня всевозможные кары. Это мой золотой фонд.
— Значит, вам нужна моя помощь, да?
— Помощь! Какое самомнение! Впрочем, нам будет проще договориться.
— О чем?
— Вы куда-то спешите? Пейте пиво, пейте водку, ешьте сосиски. Всему свое время.
— Вы… Вы тоже в командировке?
— Ха! Ха-ха! Отличный вопрос! Отличный! Я — в командировке. Ха-ха! Выписал командировочное предписание — он сует руку во внутренний карман пиджака, вытаскивает оттуда мятый листок бумаги, разворачивает, поправляет очки, проглядывает, что написано на листке, прячет его — прибыл, отметился, поселился, ну и так далее. Вы же сами знаете, зачем ездят в командировки.
— Зачем?
— Сделать что-то хорошее. Привнести толику добра. Признаю — на выходе у меня обычно получается нечто прямо противоположное. Таков уж мой удел — желая добра, творить зло. В этом мое отличие от вас.
— То есть?
— Людям свойственно иногда совершать добрые поступки и этого не замечать, но зло всегда творится сознательно. У меня все наоборот.
— Сочувствую…
Он внимательно смотрит на меня, потом улыбается.
— Давайте договоримся — вы постараетесь обойтись без подъебок. В противном случае наш разговор потеряет смысл, я вас покину, а вам, кроме как на меня, больше не на кого положиться. Точнее — только я могу помочь вам выйти из сложившейся ситуации. И мой уход будет означать… Будет означать… Ну, вы меня поняли? Еще вопросы?
— Нет… Хотя — да! Вы всегда в таком виде? Костюмчик, рубашечка. Вы всегда разговариваете так запросто?
— Нет, разумеется. Бывает, что я издаю страшные звуки. Останавливаю или ускоряю время. Искрюсь или пламенею. Являюсь в виде метеора, потока лавы. Сейчас все реже,
