машина. Подброшу до гостиницы. Вы и так нарушаете все врачебные предписания, — он вынимает из кармана несколько смятых купюр, подсовывает их под солонку, жестом дает мне понять, что я должен спрятать взятые у Извековича деньги.
— Не забудьте отдать деньги за лекарства и прокладки. Что вы так на меня смотрите? Я не ловлю вас на еще один крючок, — говорит он.
— А я у вас на крючке?
— Да. И постарайтесь не сорваться…
Окружающая нас пелена тает, официантка утирает слезы, вынимает из-под солонки деньги.
— Приходите еще, — говорит она, зал наполняется звуками, запахами, вокруг теплеет, из колонок под потолком звучит музыка, аккордеон и скрипка, гитара и контрабас, «чарлики» отмеривают ритм.
…В зеркале напротив поста охранника мы отражаемся вместе, на крыльце я смотрю на полосу света из открытой за нашими спинами двери и вижу две тени, его и свою.
— Вам все-таки хочется увидеть нечто, сопровождаемое запахом серы и громоподобным хохотом? Постараюсь вас не разочаровать, — говорит мой спутник, мы выходим на стоянку, где выясняется, что его машина — он, нажав кнопку на брелоке, заставляет откликнуться серебристую машину с «шашечками» на дверях и нелепо торчащими антеннами на крыше — заперла замызганную «ниву». К нам направляются двое. У «нивы» остается женщина. Невысокая, с широкими плечами. Женщина сильно пьяна. Оставленная без поддержки, она начинает сначала медленно, потом все быстрее и быстрее раскачиваться из стороны в сторону.
— Слушай, таксист, — говорит один из подошедших, — мы уже полчаса отъехать не можем. В кафе тебя искали, а ты… — он пытается поймать ангела за локоть, но захватывает пустоту.
Мне, чтобы сесть в машину, надо пройти практически вплотную с пьяной. Ее тошнит. Тяжелые массы рвоты вырываются из широко раскрытого черного рта. Меня самого вот-вот стошнит. Пытавшийся схватить за локоть замахивается, и, против ожидания, кулак с чмоканьем влепляется в ангельскую скулу. Отброшенный ударом, ангел перелетает через капот и падает к моим ногам. В такой сцене есть что-то восхитительное: блюющая пьяная женщина, лежащий на заплеванной земле ошеломленный ударом всевластный и всесильный падший ангел, у которого на скуле набухает шишка, а сквозь тонкие губы течет что-то темное.
Я помогаю ему встать. Он совсем легкий. Вытекающая из него жидкость пахнет сладко, и ее запах пьянит. На земле лежит мятый кусок металлической трубы. Труба плотно ложится в ладонь. Еще мгновение, и ударивший моего ангела получит по лбу. Я весь, без остатка вложусь в удар.
— Нет, — говорит он, останавливает мою руку, забирает у меня трубу. — Никакого насилия. Садитесь в машину!
— Зассал? — яростно шипит ударивший. — Ты не мужик! Я тебя порву! Ты понял?
— Садитесь в машину! — повторяет ангел. — Нам надо ехать.
Он проходит сквозь шипящего, открывает дверцу. Я сажусь на пассажирское сиденье. Рядом с ним. В машине густо пахнет отдушками.
— Насилие — это грязь, — говорит ангел, выруливая со стоянки. — Когда-то меня даже называли чистюлей. В широком смысле слова.
Мы едем очень быстро. Фары его машины прорубают туннель света в сгустившейся темноте.
Впереди видна машина ДПС, возле нее со светящимся жезлом стоит инспектор. Мы пролетаем мимо. Инспектор должен был нас остановить.
— Он нас не заметил?
— Не заметил, — кивает он. — Иногда я расходуюсь на такие мелочи. Это унизительно, но еще более унизительно дышать в трубочку, совать деньги. Но я люблю пошалить. Вы и представить не можете лица тех, к кому я приезжаю на встречу на скрипучей старой «фиесте». Паркуешься рядом с «бентли», выходишь… Так, вот гостиница… Я высажу вас здесь, лучше чтобы нас не видели вместе. Отдыхайте, я с вами свяжусь…
…Он разворачивается, и его машина исчезает. Пахнет горелой травой. Мне трудно сделать первый шаг, ноги передвигаются с трудом. Из-за растущего возле, покрытого маленькими, кажущимися синими цветами куста появляется чья-то фигура.
— Добрый вечер, Антон Романович, — слышу я проникновенный женский голос: это Анна. — Вы припозднились. Важные встречи? Как вам могила? Поговорили со священником? Вечером приходила на прием, кабинет был закрыт. Сказали — вы сегодня прием не вели, а вот ваши коллеги… Впрочем, не о них разговор. О вас.
— Обо мне? Я уже о себе самом наговорился.
— Как хотите, но ваша ситуация не самая лучшая. Над вами сгущаются тучи.
Я поднимаю голову. Звезды висят низко, они яркие, некоторые мигают, некоторые медленно перемещаются из одного созвездия в другое. В дальнем конце неба движется комета, очертаниями напоминающая след на ботинке моего ангела.
— Откуда вам известна моя ситуация? — спрашиваю я.
— О вас сегодня говорили в городской администрации. У меня там связи. Все высказались в том смысле, что вы прекрасный специалист.
— Но?
— Но слишком большое внимание уделяете деталям. А здесь нужно вычленить главное.
— Знаете, — я чувствую себя утомленным, нетрезвым, несвежим, — мне все это неинтересно. Передайте через ваши связи в администрации, что я приношу извинения за пропущенный день, но мне было необходимо собрать кое-какие данные. А теперь…
— Ну что вы, Антон! Зачем так официально? Я просто хотела… Антон! Что у вас на руке?
Я смотрю на запястье и вижу красные пятна.
— У меня аллергия, — говорю я, поднимаюсь по ступеням крыльца, открываю дверь и оказываюсь в темном холле гостиницы: только над стойкой администратора горит дежурное освещение, двери ресторана закрыты, я смотрю на часы — глубокая ночь, время ангела пролетело очень быстро.
Я захожу в лифт, нажимаю кнопку своего этажа, Анна, поднявшись по лестнице, уже ждет возле номера.
— Я не уйду! — заявляет она. — Не уйду, пока не выслушаете и не простите!
— Простить могу, — говорю я, открывая дверь.
— Тогда простите меня! — Она с удивительной грацией просачивается вслед за мной, бросает сумочку на журнальный столик, поворачивается ко мне. Шторы раздвинуты, ее силуэт чернеет на фоне темно-синего неба, комета кажется больше и ближе.
