об отъезде в Москву, а затем – о возвращении на невские берега. О Ленинграде мы толковали не раз, и я всегда отвечал на мною же заданный вопрос:
«Вот кто достойнейший ленинградец!» Блокадным подростком остался навек
Штрихи к портрету Юрия Воронова – журналиста и поэта
Телефонный звонок: «Николай Николаевич? Хорошо, что я вас застал. Это Воронов говорит. Я всего на два дня приехал. Всего понапланировал, а сердце опять свои коррективы внесло… Я в “Европейской”. До “Лениздата” рукой подать, а дойти не могу. Заходите ко мне, я на втором этаже. Часика за два, думаю, управимся…»
Наша первая встреча. С дивана с трудом приподнимается мой автор, подлинный классик блокадной темы в поэзии, блестящий выпускник нашего факультета (тогда ещё отделения), журналист тяжелейшей судьбы Юрий Петрович Воронов.
Вспоминаю его прежние фотографии. Ни на одной из них нет даже намёка на улыбку. И все-таки на тех фотографиях, что открывали его первые сборники стихов и хранились у нас на факультете, он несравнимо бодрее и моложе. Профессор Бережной уже в новом здании на Первой линии Васильевского острова завёл такой, условно говоря, «Уголок почётных ветеранов». Юрий Петрович был снят в полный рост с немецким фотоаппаратом (кажется, «Практикой») в Берлине на каком-то холме. Мало кто тому поверит, но наш собственный корреспондент на ГДР и Западный Берлин «Правды» был… нелегалом для высшего руководства в СССР! Как потом шутил горько в беседе со мной Юрий Петрович, «меня друзья туда спрятали».
За что же, и отчего же, и от кого же надо было прятать, безукоризненного в политико-идейном отношении талантливого организатора печати и необычайно приветливого и доброжелательного человека? От третьего по рангу лица в тогдашней верхушке власти – Председателя Президиума Верховного Совета СССР, разумеется, – члена Политбюро ЦК КПСС Николая Викторовича Подгорного. Для нынешних молодых, да тем более юных, да я вообще от тех, кто далеки от пристального анализа, это не более чем «один из». А фигура-то непростая, заслуживающая особо внимательного изучения!..
В контексте нашего разговора одно несомненно: генеральный директор китобойной флотилии «Слава» (в 50-е – начале 60-х годов о нём подхалимы и несведущие журналисты писали с таким же восторгом, как их отцы о полярниках в 30-е годы, хотя степень риска и меры комфорта даже сопоставить грешно!) некий Соляник.
Не являясь китобоем и не зная лично Соляника по другим каналам, могу о нём судить только по тому очерку – проблемному, хлёсткому, как фельетон, горькому и гневному, который главный редактор «Комсомольской правды», недавний редактор нашей ленинградской «Смены», а ещё раньше – первый секретарь Василеостровского райкома ВЛКСМ Воронов рискнул напечатать после того, как автора, члена Союза писателей, очеркиста, прозаика, штатно нигде не работавшего, с этим очерком отовсюду отфутболили.
Самое удивительное в том, что мне почти с самого начала были известны некоторые детали и обстоятельства и с той, авторской, стороны, так как автор являлся дальним родственником моих знакомых, у которых я нередко бывал дома.
У самого Юрия Петровича за всё время наших очень добрых и, я бы даже сказал, сердечно-приятельских отношений я подробности спрашивать не отваживался: писатель при мне не раз под язык клал не валидол (это уже пройденный этап!), а нитроглицерин.
Третья фигура – сам Соляник. Четвёртая фигура – сам Подгорный, который с Соляником дружил домами, но это, как вы понимаете, дружба синьора с вассалом, как мы припоминаем из истории Средних веков.
Впервые о публикации ЭТОЙ, громовой на всю страну и даже мир я узнал студентом от руководителя спецсеминара «Морально-этические вопросы на страницах газет». Некоторые подробности сейчас не воскресить, но одно помню отчетливо: «Соляник – это не по зубам “Комсомолке” фигура!» Такое было резюме нашего внештатного преподавателя, человека по-своему интересного и увлечённого, но более чем осторожного: недаром он в Москве уже сделал быструю комсомольско-номенклатурную карьеру. Нет никакого сомнения в том, что именно он (а его ранг в ту пору был скромен – завотделом «Смены») ни при каких обстоятельствах ни на каком месте такой бы шаг не сделал!
Представители старшего и среднего поколений ТОТ самый очерк помнят, а для более младших приведу по памяти только одну деталь: очеркист писал, что по прибытии в Одессу под грохот оркестров с одного борта чинно сходили навстречу фоторепортерам и букетам цветов «отважные» китобои, а с другого борта тихо отгружали труп замученного Соляником матроса. Остальные злоупотребления на фоне тогдашнего ЧП выглядели текущими сводками из критических корреспонденций областных и краевых газет.
Экземпляр «Комсомолки» мгновенно ложится на стол Подгорного, и вскоре Юрия Петровича переводят в ответственные секретари «Правды». (Напомню, что фамилия ответственного секретаря тогда в выходных данных не печаталась. Принято в центральных газетах было одно слово: «Редколлегия». Вдаваться в историю вопроса не станем, хотя даже эта деталь очень многое в истории страны и КПСС проясняет!) Таким образом, нашего Юрия Петровича «спрятали» первый раз. Но надо ж беде случиться – некому было встречать партийно-правительственную делегацию одной из соцстран.
Пришлось ехать Воронову, которого настиг своим взором там же и тех же встречавший Подгорный. Как рассказывают, стоял не просто крик, а буквально рёв!..
…И вот в Берлине объявляется новый собкор БЕЗ ЗНАНИЯ немецкого языка, подписывающий довольно-таки короткие расширенные информации безымянно: «Наш собкор в ГДР». (Напомню, что в ФРГ был другой собкор, со знанием немецкого языка.)
О коротких поездках по некоторым странам Западной Европы Юрия Петровича я спрашивал. Среди моих знакомых в ту пору уже были четыре собкора в зарубежных странах, но никто так нехотя и так равнодушно не отвечал мне на вопросы о странах, где побывал, и о стране своего рабочего пребывания, как Воронов: «Ну что сказать, даже не знаю… Кто я там был? И не турист, и не почётный гость, и даже не спецкор! Вот, разве что в Голландии я через переводчика спросил, как же они, голландцы, отапливались зимами, когда немцы старались их лишить и топлива? Так мне ответили очень просто: все деревья в больших и малых городах в печки пошли! А я им отвечаю с гордостью: я – ленинградец, блокадник. Жил подростком в центре Ленинграда. Так мы НИ ОДНОГО не спилили! Да, на окраинах было немало ещё дореволюционных деревянных домов. Вот они на топливо шли. Но деревья? Да ещё в Летнем саду, скажем? Никогда!»
А второе, сильнейшее впечатление, он не стал мне прозаическими словами передавать, подарил большую долгоиграющую пластинку: «Возвращение. Стихи и песни». Поэт – Юрий Воронов. Композитор –
