выражали готовность собраться, и я, чтобы не огорчить Юрия Петровича, сокрушался: «Не дозвонился! Не отвечают эти телефоны!..»
Не стану здесь вдаваться в свои домыслы и предположения, только одной тревогой поделюсь: мне кажется, что однокурсники не хотели затрагивать некоторых неминуемых при встрече тем. Думаю, что некоторых тем не хотел бы касаться и сам их однокурсник, достигший столь высокой власти, когда по одному его звонку в движение приходили тысячи творческих людей по всей стране. Но в то же время была в нём какая-то почти мальчишеская безоглядность, которая мне очень была по сердцу, и он это чувствовал.
К величайшему сожалению, должен признаться, что я был последний ленинградец (о чужих людях на перроне Московского вокзала чего говорить!), кто провожал Воронова в последний раз из города его детства, его блокады, его судьбы в Москву, и – навсегда.
В тот поздний вечер Юрий Петрович как-то был особенно удручён, не находил себе места. Всё ходил по нашей довольно большой редакционной комнате из угла в угол и вдруг остановился и произнёс: «Сбой даёт! Лучший прибор, называется!» Затем снял пиджак, расстегнул, к моему удивлению, рубаху и показал мне прибинтованный (но не бинтом белым, а каким-то крепежом мягким) странный приборчик диаметром с маленькую чашку и толщиной пальца в два. «Это – стимулятор сердца. Очень дорогой прибор. Даётся строго по списку. Работает так: почувствует сбой – включается! Называется очень поэтично: стимулятор сердца!» – с трудом улыбнулся не только печально, но и как-то обречённо Юрий Петрович.
Помимо бед, у него «наверху» начались и издательские беды: переиздание его книги «Блокада» в «Лениздате» было исключено из плана. Воронов спешно пытался найти какие-то связи, имена, называл мне должности, новые и старые… Всё рушилось: никто уже помочь ему не мог!
Это был потрясающий парадокс той короткой эпохи: завотделом культуры не мог помочь себе как автору отстоять малолистный сборник переиздания лирики! Будущий историк литературы и общества ещё вернётся к этому феномену.
Вообще-то, я убеждён в том, что все и всяческие хождения во власти на пользу Юрию Воронову не пошли. Как-то представляю себе его ЕЩЁ студента отделения журналистики филфака ЛГУ и УЖЕ первого секретаря Василеостровского обкома ВЛКСМ (случай редчайший! Разумеется, у него было свободное расписание, но юмор в том, что студент университета руководил комсомольской организацией всего района, в том числе и университетской!). Вижу его в кресле редактора «Смены», менее отчётливо – в кресле главного редактора «Комсомолки», а дальше – как бы это сказать… всё не в фокусе! Зато не могу забыть одну чудную фотографию (куда она подевалась?), хранившуюся в стенах нашего факультета: студенты конца 40-х годов в переулочке между зданием филфака и востфака и Военной академией (вид переулочка какой-то ужасно провинциальный: хоть фильмы о той эпохе без декораций снимай!) толпятся около длинного остромордого синего (это – по памяти, я ещё малышом такие застал, а фотоснимок – чёрно-белый) автобуса, собираются ехать на какую-то очередную картошку тех лет. А среди них узнаваемы Михаил Гуренков (будущий редактор газеты «Вечерний Ленинград»), Алексей Гребенщиков и Юрий Воронов в кепке. Кепку как-то особенно глаз выделил. Одеты все простецки, но не в браваде и нарядах тогда счастье было. Ни иномарок, ни мобильников-рубильников, ни швейцарских часов, коими козыряют нынешние студенты. Зато есть братство, союз поколения, портрет эпохи.
«Не надо мне, не надо было…» — поется в песне Николая Доризо из фильма «Простая история». Там, правда, речь о любви. А надо было сразу идти в литературу, как это сделали Олег Шестинский, Анатолий Чепуров, Сергей Орлов и другие поэты-фронтовики и блокадники, которым сейчас я посвящаю радиопередачи «Память сердца» на нашем радио. Работал бы в газете, поскольку на гонорар прожить первое время не мог бы, писал, поскольку не мог бы не писать. Никакие странствия и никакой руководящий опыт не дали его стихам практически ничего! Зато получилась уникальная психологическая ситуация, при которой видный в масштабах страны руководитель прессы и общественный деятель будто бы стесняется самого для него дорогого, самого заветного – поэтического творчества! И это в то время, как прозаик Вилис Лацис занимает пост Председателя Совета министров Латвии, драматург Александр Корнейчук, с которым я был лично знаком, является коллегой Лациса на таком же посту. Прозаик Салчак Тока возглавляет Тувинский обком КПСС. И при этом они вовсе не «сидят на двух стульях»!
Я об этом честно говорил Юрию Петровичу один на один. Он то соглашался, то отмалчивался, то (лишь один раз!) бросил фразу о том, что на политическом Олимпе комфортнее, чем на поэтическом Парнасе, но воздух там, на Олимпе, – более разреженный. Последние слова Воронов произнёс с очень горькой усмешкой.
…И всё же фотографию для книги стихов Юрия Воронова «Блокада» я отобрал раннюю: он в клетчатой рубашке, с распахнутым воротом, сорока лет, вероятно, ему ещё нет. Таким мы, ленинградцы, мы, собратья по городу и по факультету, его и запомнили. На титульном листе он причудливым почерком аккуратно вывел: «Дорогому Николаю Николаевичу Сотникову – с большой благодарностью за заботы об этой книжке, с пожеланием всего самого доброго в жизни и творчестве. Дружески – Ю. Воронов. 8.02.85».
Так породнились поколения тех, кто родились после войны, и тех, кто стали студентами в то же самое время.
Юрий Петрович Воронов (1929–1993)
Улица Росси
1
На улице Росси
строй жёлтых фасадов
подчёркнуто чёток,
как фронт на парадах.
Она небольшая.
И нет ленинградца,
который сумел бы
на ней затеряться.
Здесь
фильмы снимают
при ясной погоде.
Туристы,
беседуя с гидами,
бродят.
Проходят девчонки
с походкой приметной,
поскольку тут —
здание школы балетной.
Я тоже
на улице Росси
бываю.
Но мне здесь
невесело:
Я вспоминаю…
2
Дворец пионеров,
что с улицей рядом,
Стал
новой больницей
в начале блокады.
Сюда привозили
из разных районов
и тех,
кто спасён был
в домах разбомблённых,
и тех, кто контужен был
вражьим снарядом,
и тех,
кто в дороге
от голода падал…
Я помню,
как плотно
стояли кровати
в промёрзлой насквозь
полутёмной палате.
Мне
