Читаем без скачивания Отшельник - Б. Седов

- Нужно поговорить.

Семен кивнул и налил себе чаю.

Запивая сытный ужин сладким горячим чаем, он незаметно огляделся и увидел в углах под потолком несколько маленьких черных цилиндриков. Торчали они и между окон. Семен понял, что это камеры наблюдения, и ради интереса пересчитал те, которые смог заметить. Получилось семнадцать. Ого, подумал он, это серьезно. А ведь кто-то должен следить за всем этим… И если камеры слежения имеются в столовой, то, значит, они есть и в бараке, и на улице, и в большом деревянном сортире, который он уже успел посетить. Теперь Семен понял, почему все тут происходит без присутствия охраны. Зачем болтаться между зеками, если можно спокойно наблюдать за каждым, где бы он ни находился! Наверное, тут и микрофончики имеются, не зря все молчат, да и Портной уж слишком осторожничает, не сказал о предстоящем разговоре ни в бараке, ни на улице, а только здесь, среди чавканья и лязганья посуды, да еще рот набил перед этим, чтобы слышно хуже было…

Допив чай, Семен вытер губы рукавом и сел прямо, равнодушно глядя перед собой. Он решил на всякий случай вести себя так же, как все, чтобы ничем не отличаться от остальных и не привлекать к себе внимания невидимых наблюдателей. Хотя, подумал он, наверняка они следят за ним как-то особенно, потому что он тут новенький. Его оставили в покое, но это, видимо, только в первый день. А завтра… Что же будет завтра?

Незаметно пересчитав столы, Семен умножил их на десять, по числу сидевших за каждым столом людей, и получилось, что в этот момент в столовой было триста двадцать человек. Семен сделал это просто так, но знать, сколько на этой странной зоне народу, не мешало в любом случае.

Окончание ужина было возвещено таким же школьным звонком, как и в бараке. Курсанты с лицами каторжников дружно встали и пошли наружу. За дверью стоял Штерн, который, не говоря ни слова, указал рукой в сторону плаца, и молчаливая толпа направилась в указанном направлении. Выйдя на плац, люди построились, как для вечерней проверки, и замерли.

Штерн вышел на середину, безразлично оглядел строй и закурил. Рядом с ним стоял солдат, у которого не было никакого оружия, кроме обыкновенного штык-ножа, висевшего на поясе.

Из-за барака показались еще двое солдат, между которыми шел человек в такой же, как и на Семене, униформе. Они не были вооружены даже штыками, и шли как на прогулке. Так же спокойно шагал и тот, кого они вели.

Услышав их шаги, Штерн оглянулся, удовлетворенно кивнул, откашлялся и сказал:

- Один из вас сказал мне, что ему не нравится то, что здесь происходит. Хочу напомнить вам, что вы не люди, вы - ничто. Но у каждого из вас есть одна-единственная свобода. И он предпочел ее. Я не возражаю.

Штерн повернулся и сделал знак солдату, стоявшему рядом с ним.

Солдат вынул из коричневых пластиковых ножен штык-нож и протянул его человеку, приведенному безоружными солдатами. Тот принял нож и, легко нагнувшись, воткнул его в землю перед собой. Потом, расстегнув форменную рубаху, снял ее через голову и бросил на землю рядом с ножом.

Посмотрев на его обнаженный могучий торс, Семен невольно одобрил то, как содержал себя этот сильный мускулистый мужчина. А тот тем временем вытащил нож из земли и, выпрямившись, без всякой паузы с размаху вонзил его себе в левую сторону живота. Семен едва не ахнул, но сдержался. Он заметил, что Штерн внимательно смотрит на него, и усилием воли сохранил на лице выражение невозмутимости и равнодушия.

Схватившись обеими руками за рукоятку ножа, человек с усилием потащил его вправо, и по тому, как сминалась и не хотела разрезаться кожа, Семен понял, что нож был безнадежно тупой. Лицо самоубийцы сморщилось, но это не было гримасой боли. Выражение его лица было похоже на нетерпеливое недовольство плохим инструментом. Самоубийца стал раздраженно дергать нож вперед и назад, рана расширилась, и из нее хлынула черная кровь. Больше всего Семена удивляло то, что на лице этого человека отражалась не боль, а только злоба.

Наконец нож дошел до правого бока, из огромной раны вывалились внутренности, и человек покачнулся. Его глаза закрылись и он опустил руки. Нож выпал из раны, а приговоривший себя к смерти человек повалился на спину и замер.

Штерн к этому моменту докурил сигарету и бросил ее на неподвижное тело.

Потом он оглядел строй, плюнул на землю и сказал:

- Сильный был мужчина.

Еще раз окинув взглядом стоявших перед ним людей, Штерн повернулся к ним спиной и направился к себе.

Зеки без всякой команды пошли по баракам, а двое солдат, которые привели на плац самоубийцу, взяли его за ноги и поволокли куда-то. Третий, закурив, рассеянно следил за ними, потом пошел туда же.

Подойдя к бараку, Семен почувствовал, как кто-то прикоснулся к его локтю.

Оглянувшись, он увидел за своей спиной Портного, который кивнул ему и пошел в сторону сортира. Семен направился за ним, и Портной, не оглядываясь, быстро заговорил:

- Нет времени объяснять тебе, что тут за дела. Завтра побег. Для его выполнения нужны пятеро, но нашего пятого ты сегодня видел на кресте. Знай, что здесь настоящий ад, и пожизненное по сравнению с ним - просто санаторий. Если хочешь - давай с нами. Не говори ничего. Просто кивни мне в бараке, если согласен.

В этот момент они приблизились к сортиру, и Портной умолк.

Вернувшись в барак, Семен, не глядя в сторону Портного, завалился на койку, закрыл глаза и стал думать. После всего увиденного за день мозги у него были, понятное дело, набекрень. А тут еще Портной со своим предложением побега… То, что тут творится что-то непонятное и страшное, не требовало доказательств. Но что же Портной имел в виду, сказав, что здесь ад? Может быть то, что сегодняшние аттракционы - просто семечки по сравнению с тем, чего Семен еще не знает? Если так, то предложение Портного участвовать в побеге весьма своевременно. Да и многозначительный взгляд Штерна вызвал у Семена если не страх, то очень нехорошие предчувствия. Он тогда сказал: можешь, если хочешь, повеситься перед строем. А если сам Штерн этого захочет? Кто знает, может быть, этот неумелый самурай, который выпустил себе кишки перед строем, сделал это вовсе не по своей воле, а по какому-то гипнотическому приказу Штерна…

Семен представил себе, как хладнокровно вешается на глазах равнодушных зеков, и его передернуло. Он любил жизнь и не боялся смерти, но то неизвестное и страшное, что могло случиться с ним здесь, вызывало у него сильнейший протест. На суде он был готов и к вышке, но так, как тут - увольте. А кроме того, если побег удастся, то… то это шанс завершить неприятное, но справедливое дело, которое стало смыслом его жизни в последние три года.

Семен открыл глаза и решительно сел на койке. Глянув в сторону Портного, Семен увидел, что тот внимательно смотрит на него. Вздохнув, как перед рюмкой водки, Семен прикрыл глаза и медленно кивнул. Портной ответил едва заметным наклоном головы и лег, повернувшись к Семену спиной.

Побег…

Ни хрена себе, вдруг подумал Семен, в первый же день - и сразу побег! А что, в этом даже есть какая-то каторжная лихость, а уж если все удастся, то интересно было бы посмотреть на то, какая будет морда у Штерна!

Семен ухмыльнулся и принялся разбирать койку, готовясь ко сну.

Раз побег - нужно выспаться!

* * *

Когда Знахарь объявил Тимуру о своем желании посетить местный краеведческий музей, Тимур выронил вилку и подавился куском лосятины.

Знахарь долго бил его между лопаток, Тимур кашлял и перхал, потом подобрал с пола вилку и, вытирая ее кухонным полотенцем, спросил:

- У тебя с наследственностью все в порядке?

- Что ты имеешь в виду? - удивился Знахарь.

- Ну, там, алкоголики, душевнобольные… Особенно душевнобольные. Может, какой-нибудь прапрадедушка при Петре Первом в дурке лежал… Не было?

- Не знаю, - Знахарь пожал плечами. - А что?

- Да в общем-то ничего. Но вот краеведческий музей…

- А-а-а… Вот ты о чем!

Знахарь засмеялся и положил себе еще мяса:

- Видишь ли, - проникновенно сказал он, - я ни разу в жизни не был ни в одном краеведческом музее и совершенно не представляю себе, что это такое. Сегодня утром по телевизору в новостях сказали что-то про ваш музей, вот я и подумал - а почему бы не сходить, не посмотреть. Хоть буду знать, что это такое.

Тимур откинулся на спинку стула и погладил себя по животу.

- Ф-у-у… Наелся. А насчет музея - сходи, посмотри. Только сразу говорю - ничего интересного ты там не увидишь. Всякие старые камни да еще лапти какого-нибудь древнего сибиряка. Ну, может, еще бумаги какие-нибудь истлевшие.

- Вот и посмотрю на бумаги. Зато потом смогу при случае небрежно сказать: а вот когда я был в Томском краеведческом музее… И так далее. И все сразу подумают, что я - умный и культурный человек.