но позже, когда потребовался какой-то ретроним в противовес альтернативному коннекционистскому подходу, его стали называть символьным.
Не все из побывавших на семинаре нашли понимание со стороны организаторов. Например, Саймон и Ньюэлл, стоявшие в академической иерархии заметно выше организаторов, приехали на Дартмутский семинар в полной уверенности своего приоритета, однако неожиданно для себя получили достаточно прохладный прием. Позже Саймон писал, что организаторы не захотели их выслушать, что вызвало и у них самих ответную реакцию, поскольку «… они только собирались делать то, что мы уже сделали». Однако неблагожелательный прием не помешал вскоре этим двум маститым ученым по каким-то причинам изменить свою позицию и стать верными союзниками Маккарти и Минского. Можно лишь догадываться, чем была вызвана такая покладистость.
Категорическое несогласие с позицией большинства выразил разве что один Карвер Мид, ставший позже разработчиком методов кремниевой компиляции, которые по сей день служат теоретической основой для всех современных средств проектирования полупроводниковых изделий: «Я верю в то, что отцы-основатели AI Марвин Минский и Джон Маккарти были правы в своих взглядах, но когда дошло до дела, то выяснилось, что требуются компьютеры, как минимум на восемь-девять порядков более мощные, чем те, которыми они располагали. Осознав наличие этого барьера, AI-сообщество распалось на две группы, одни отправились на поиски этих порядков, а другие продолжили делать вид, что они занимаются наукой. Я из первых». Миду совместно с Лин Конвей удалось решить задачу перевода логического описания полупроводниковых устройств в кремний, их решение и называют кремниевой компиляцией. А в начале 1970-х Мид осознал, что необходимо отделить теорию проектирования от производства и выделить ее как самостоятельную дисциплину (Electronic Design Automation, EDA), что заметно повлияло на создание технологий микроэлектроники.
После Дартмутского семинара
Организаторам семинара в короткий срок удалось добиться самого благожелательного отношения к себе со стороны правительственных кругов, а затем на выделенные им колоссальные средства создать специализированную исследовательскую лабораторию в Массачусетском технологическом институте (МТИ), учебном заведении, известном как кузница научных кадров высшей квалификации, прежде всего, для ВПК. Для работы в лаборатории Маккарти переехал в Бостон из Хановера, где он жил прежде, не случайно это место было избрано для Дартмутского семинара. Минскому было проще, он перешел в МТИ из соседствующего с ним Гарвардского университета. Удачный поворот событий и неограниченное финансирование стимулировали энтузиазм молодого коллектива талантливых исследователей. Он был подкреплен неоправданной верой в потенциал компьютеров, характерной для пятидесятых годов, тогда их называли «большим железом» (mainframe). Надежда на возможности компьютеров и на свои способности позволяла им считать, будто они смогут создать AI за какие-нибудь 5–10 лет, правда, не уточняя, что это такое, видимо по конъюнктурным соображениям. В короткий срок Минский и его коллеги отказались от прежнего определения AI как науки и инженерии в пользу размытого и неопределенного представления AI как готового для использования интеллектуального продукта. Такая «продуктовая» интерпретация AI была намного удобнее в общении с сильными мира сего.
Надо учитывать, что местом сосредоточия исследований в области AI стал именно МТИ. Он был и остается своеобразным учебным и научным учреждением, где особый академический дух и высочайший уровень научных работ и образования благополучно сочетаются с прочным сотрудничеством со спонсирующими это учебное заведение военными кругами. Не будь этого источника, все сложилось бы иначе. Неслучайно во многочисленных интервью, данных им последние годы своей жизни, Минский открыто признавал влияние материального фактора как на стремительный подъем в шестидесятые годы, когда финансирование было неограниченным, так и на спад, наступивший через 10–15, когда военные, не получившие того, что им было обещано, попросту прекратили давать средства на продолжение работ.
Щедрость Пентагона, проявленная к науке вообще и создателям AI в частности, легко объяснима. В конце 50-х – начале 60-х администрация США испытывала на себе действие «момента Спутника» (Sputnik moment). Синдром, получивший это название, вызвали запуски советских искусственных спутников Земли (ИСЗ). Первые ИСЗ оказали немыслимое по своим масштабам воздействие на Америку, причем не только на оборонную доктрину, но и на науку, образование и даже на культуру.
Мало кто знает, что остатки первого ИСЗ, упавшего в пустыне Мохаве, находятся в Сан-Франциско в «Музее битников», предшественников хиппи и молодежной революции 1968 года, обратите внимание на созвучие спутник-битник. ИСЗ разрушили представление американцев о своей географической защищенности и немедленно, через неделю после запуска первого ИСЗ состоялось посвященное этому событию заседание Совбеза США. В феврале 1958 года по указанию президента Дуайта Эйзенхауэра было создано Управление перспективных исследовательских проектов (Advanced Research Projects Agency, или ARPA). Позже в название добавили одно слово «оборонных» (Defense), с тех пор оно известно как DARPA. В том же году было организовано Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (National Aeronautics and Space Administration, NASA). Последнему были переданы все гражданские полномочия, относящиеся, как следует из названия, к космосу.
Следствием ускоряющего воздействия Sputnik moment стали и работы в области AI, и программа «Аполлон», и создание интернета. Выражение Sputnik moment стало нарицательным, его используют по сей день в самом разном контексте, в том числе и американские президенты. В 2011 Барак Обама связывал его с необходимостью поднять уровень образования и научных исследований для сохранения лидирующего положения руководимой им страны. Дональд Трамп называл моментом спутника технологическую угрозу со стороны Китая, в первую очередь в области AI.
Большие ожидания
Несмотря на оставшиеся разногласия относительно предмета AI, участники Дартмутского семинара разъехались с большими, хотя и неопределенным надеждами на будущее. Трезвость в оценках не позволила им сосредоточиться на сильном AI (AGI), но одновременно амбиции не давали возможности опуститься до инженерного уровня слабого AI (ANI). Их видению AI почти точно соответствовал бы недавно предложенный термин «машинный разум человеческого уровня» (Human Level Machine Intelligence, HLMI). Так называют автономные системы, которые, буде они созданы, смогут делать все то, что делает человек, но лучше и дешевле.
По итогам Дартмутского семинара в МТИ была создана Лаборатория AI (Artificial Intelligence Laboratory, AI Lab), многие годы она оставалась единственным центром AI, затем там же в МТИ открыли Лабораторию компьютерной науки (Laboratory for Computer Science, LCS), а 2003 году две объединились в одну лабораторию Computer Science and Artificial Intelligence Laboratory. Появление крупного центра для исследований в области AI с практически неограниченным бюджетом выглядело как успех, но поставленная на Дартмутском семинаре цель – создание научного сообщества достигнута не была. Из воспоминаний Маккарти: «Все выглядело не так, как мы замыслили, мы не могли настроиться на совместную работу научного сообщества и регулярно встречаться.
