Читаем без скачивания mASIAfucker - Илья Стогов

Знакомый, обливая рубашку, допил коньяк.

— «Вандерфул лайф» — это песня, под которую я познакомился со своей девушкой.

— Иди ты!

— Это отличная песня. Я сейчас заплачу.

— Если ты заплачешь, то и из моих глаз потекут слезы, поэтому не надо, друг, давай лучше я куплю еще коньяка, а то, смотрю, твой кончился, а мой — нет, потому что я люблю не коньяк, а пиво, но раз ты любишь эту гадость, то давай, друг… сколько купить?

Грустно вздохнув, знакомый поднялся со стула, встал на стул ногами, потом влез на покрытый скатертью стол и начал вертеть на мониторе ручку громкости.

В дверях кафе появился охранник. В руке он держал кирку, выкрашенную в цвета пожарного стенда.

— Алё! Я не понял!

Приятель нагнулся, взял со стола бутылку из-под коньяка и запустил охраннику в голову. Охранник увернулся и побежал к нам. Приятель еще раз нагнулся, взял стул и лихо разбил окно.

Кафе было полуподвальным. Снаружи окно находилось на уровне тротуара, а изнутри располагалось высоко. Прямо со стола знакомый прыгнул в окно и оказался на улице.

То, что я попытался последовать за ним, было страшной ошибкой. Сидел бы тихо, сказал бы, что знать его не знаю, может, все бы и обошлось. Но я попытался нырнуть следом, разумеется, зацепился за осколки стекла, поскользнулся, грохнулся на пол, почувствовал, как пальцы охранника сжимаются у меня на затылке, и дальше мало чего помню…

Проснулся я в постели долговязой немецкой Детки. Разорванная в клочья, залитая кровью рубашка лежала на полу. Один глаз не открывался вовсе, а второй — почти не открывался. Под волосами на голове нащупывалась громадная рваная рана.

Кровь, натекшая из раны на джинсы, засохла, и теперь брюки не сгибались в коленках, зато их можно было поставить на пол и они не падали.

Детка… голая… огромная… сидела рядом, курила и улыбалась. В магнитофоне играла песня «Englishman In New York». Я проснулся и услышал, как всхлипывает саксофон и Стинг говорит, что не пьет кофе… он, дорогуша, пьет исключительно чай.

Детка просунула руку под одеяло и коснулась моего тела. Там, где она касалась, у меня ничего не болело.

— Я буду называть его шнюзеньке.

— Что это значит?

— The cord. Шнурок.

— Шню… шню…

— Шню-зень-ке. Шнурок.

— Неужели настолько тоненький?

— Настолько длинный… Первый раз такое вижу… Помню, у одного парня, которому я…

Деткиной хозяйки не было дома. Одеваться мы не стали. Голые, на кухне мы, как советовал Стинг, выпили чаю, вернулись в комнату, она еще раз сделала со мной секс, еще раз рассказала про то, что у немецких парней все устроено немного иначе, а потом выдала брюки, чтобы я мог доехать до дома, и выгнала вон.

Деткины глаза… я не отражался в них… ей вообще не было дела ни до меня, ни до моей разбитой головы… все утро она смеялась и говорила про секс с другими… не со мной…

Рана у меня на голове затянулась всего через несколько дней. Рана внутри головы не могла затянуться гораздо дольше.

Западные женщины не были для меня экзотикой. Иногда коммерческие отношения с туристками становились… как сказать?., не только коммерческими. Горбачев пробовал наладить отношения с Рейганом — странно ли, что подданные двух империй тоже искали пути к сближению?

Самая первая американка, проснувшаяся у меня на плече, служила во флоте США. Их корабль пришвартовался у Университетской набережной моего города. Зрелище было невиданное. Потаращиться на него приходили толпы горожан.

Из подробностей ночи с офицером штатовского флота вспоминается лишь то, что перед решающим моментом девушка вдруг вскочила с постели, постелила поверх простыни тряпочку, а когда все кончилось, вскочила еще раз и рванула в ванную: тряпочку следовало постирать.

Но с Деткой дело было совсем не в том, что она — немка. Моя мама говорила потом, что слышала, как во сне я каждую ночь кричал английские слова и всхлипывал. Днем, наяву, я занимался приблизительно тем же.

Как-то она сказала, что хочет со мной серьезно поговорить. Она сказала, что не понимает наших отношений, попросила меня не давить на нее… в ее глазах стоял страх… раньше она не знала, что просто секс бывает ТАКИМ… она видела, что я хочу не спать с ней, а ножом распилить ее на куски.

Сочетание крошечного имени и нереального роста создавало впечатление, будто я сплю с двумя разными девушками. Одна умещалась в ладонях и двух слогах «Дет-Ка»… со второй я как-то шел мимо уличного кафе, в котором обедали рабочие в рыжих строительных касках. Заметив нас, мужчины громко загоготали и стали показывать в нашу сторону грязными пальцами.

Подраться в 1990-м году в одиночку сразу с несколькими здоровенными и пьяными мужиками — это был отличный способ покончить с собой… то, что творилось со мной в тот месяц, было густо замешано на желании умереть… что угодно, лишь бы ЭТО кончилось… поэтому с первого рабочего каску я сбил ногой… а дальше мужики разбежались как перепуганные дети.

Один раз я спросил у Детки, сколько парней у нее было до меня. Она ответила, что больше восьмидесяти. Я сел на поребрик и заплакал.

Я не давал Детке ходить на ее занятия по русскому языку. Я сказал, что если увижу ее с кем-нибудь из согруппников-парней, то выбью ей передние зубы. Уже к одиннадцати утра я напивался так, что не мог встать со стула, и именно в этот момент вставал, чтобы поехать к ней… а по дороге высчитывал, сколько часов осталось до момента, когда она уедет домой… и сколько минут… шутя перемножал в уме восьмизначные цифры.

Не выдержав, за две недели до того, как уехать, она сходила в немецкое Генконсульство на Фурштатской и выписала мне приглашение. Даже заплатила за него сколько-то дойч-марок.

— На. Это подарок. Тебе. Можешь больше не параноить. Оформи документы и приезжай ко мне.

Я посмотрел на бумагу. Под множеством длинных немецких слов, начинавшихся с большой буквы, стояла печать зеленого цвета.

Я спросил, сколько времени может занять оформление документов. Она пожала плечами. Все зависит от советских законов. Может быть, месяц… или два месяца…

Я смотрел, как, ударившись о ее красивое лицо, на асфальт падают клочки бумаги, и лишь потом понял, что обрывки — это порванное моими руками приглашение. Что возможность уехать из СССР и быть с ней я только что своими руками разорвал, кинул ей в лицо… сам все уничтожил.

Передо мной стояла высоченная нерусская девица, но видел я не ее… месяц (два месяца) она будет не со мной… с немцами, которые без словаря понимают слово «шнюзеньке»… я видел тысячи постелей, разбросанных по пяти федеральным землям Германии… миллионы мужчин, способных с зажмуренными глазами найти в гавкающем немецком языке целую кучу ласковых слов… и я не мог этого вынести.

Она села на корточки, подобрала клочки бумаги, назвала меня идиотом, уехала в свои новостройки, и два дня мы не виделись. Два дня: ровно шестнадцать тысяч глотков алкоголя.

Потом я ей позвонил. Трубку взяла хозяйка. Она сказала, что Детка не хочет со мной разговаривать. Я пообещал сжечь ее ебаную квартиру, и через секунду Детка сказала «Але».

Мы договорились встретиться возле ее дома. Там на пустыре шла стройка. Взяв за руку, я молча увел девушку за забор, разорвал на ней рубашку… модную… рубашка стоила не меньше ста пятидесяти рублей… не меньше месячной зарплаты отечественного служащего… и над стройкой плыли неприличные ласковые слова… возможно, те же, какими Брунгильда плакала над гробом своего Зигфрида… у девушки были громадные ноги… белые и бесконечные… она никогда не жила в коммуналке… и в пятиэтажках с картонными стенами тоже не жила… она кричала и рычала очень громко… во весь голос… она ничего не стеснялась… а потом она пыталась прикрыть грудь обрывками модной рубашки, и я вставал на цыпочки, тянулся, но все равно не мог достать ее губ.

— Ты идиот.

— Я знаю.

— Зачем ты порвал приглашение?

— «Детка» по-русски — это как «baby».

— Ты говорил мне это миллион раз. Сто миллионов раз. Ты русский идиот. Вы все здесь такие?

— Не вздумай проверять. Если я узнаю… что ты…

— Прекрати… Ты можешь на меня не давить?

— Могу. Вернее, не могу.

— На. Это тебе. Но это последний раз.

— Что это?

— Приглашение. Я выписала дубликат.

— Надо же. Я думал, ты на меня злишься.

— Я не злюсь на тебя. Я терпеть тебя не могу. Я понятия не имею, зачем я связалась с таким идиотом, как ты.

— Что тебе сказали в консульстве?

— В консульстве?

— Ну, когда ты выписывала дубликат, что сказали?

— Сказали, что я совершаю ошибку. Советовали не приглашать к нам в страну таких типов, как ты.

— И они все равно выписали?

— Все равно выписали…

Через несколько дней она уехала в Германию. А я остался.

В те годы получить иностранную визу советскому человеку было несложно. Сложно было получить от собственных, советских, бюрократов такую штуку, как ВЫЕЗДНАЯ виза.