Читаем без скачивания Моя Ж в искусстве - Валерий Зеленогорский

Оглядевшись, писатель попытался понять, кто его слушатели. Он увидел людей, чьи взгляды были устремлены на столы, где они вертели своей судьбой, не удостоив его даже взглядом.

Друг, заметив его смущение, сказал, чтобы он не беспокоился — встреча будет в ресторане, и они придут туда с огромным удовольствием. Писатель, как человек внимательный, подумал, что для того, чтобы доставить удовольствие этим людям, он должен превратиться в шарик и скакать по колесу, попадая в их загаданные цифры. Шариком он быть не хотел и пошел в ресторан готовиться к встрече с читателями.

Из читателей его узнала официантка, подрабатывающая ночами за хорошие чаевые. Будущий филолог, она поняла, что чаевые от него не получишь, метнулась к группе китайцев, входящих в ресторан, и потеряла интерес к его творчеству и личности — она подумала: «Чудеса, завтра расскажу на курсе, никто не поверит!» Пока объявляли по радио о встрече с ним, они пили чай со старым товарищем и тот рассказывал, что у него все хорошо — он все равно не спит, а здесь он среди людей, его здесь все уважают и даже дают бесплатно есть фрукты, но жаль — домой брать нельзя.

Читатели собирались медленно. Кроме китайцев, вошли три девушки из группы поддержки мужского достоинства, пять танцоров из шоу, выступающих после него, и две ростовые куклы в костюмах доллара в цилиндрах, и все. Что говорить этим людям, писатель не знал, но отступать было некуда.

Он вспомнил случай, когда ему вручали крупную премию от мецената, известного своей креативностью. Меценат придумал в церемонии вручения своей премии, чтобы писателя, награждавшего его фаворитку-поэтессу, вынесли в гробу, как у Пушкина: «И, в гроб сходя, благословил». Писатель лежать в гробу отказывался, но за 5 тысяч долларов согласился, что его вынесут сидя. Его вынесли и поставили на пол, он выпорхнул из гроба и вручил. Вышло смешно, но, слава богу, это в трансляцию не попало. Также не попал в трансляцию номер, придуманный меценатом, когда в момент выступления известного скрипача меценат подготовил сюрприз: он заказал в Японии радиоуправляемого шмеля за 25 тысяч долларов и запустил его во время финальной пьесы. «Полет шмеля!» Зал взревел от восторга, а скрипач чуть не сошел с ума и перестал выступать в Москве.

Писателю захотелось превратиться в шмеля и улететь домой, но его уже представили, и он подошел к микрофону Жидкие аплодисменты проституток заставили китайцев прекратить есть. Они ничего не понимали, но уважение оказали. Писатель пожалел в тот момент, что не написал о Мао. Он начал говорить о своих пудовых романах, об империях и тиранах, голос его взлетал и парил. Услышав знакомый по телевизору голос, в зал заглянули два горячих парня и стали фотографировать его на телефон, чтобы завтра похвастаться на рынке. Лучше всех слушали китайцы и одна ростовая кукла, в глубине которой оказался настоящий ценитель писательского дара: чтобы лучше слышать, он снял с головы часть костюма, и писатель увидел глаза, вдохновленные его речью. Он вспомнил, как великий режиссер говорил ему: «Если в зале есть хотя бы один человек, который вас слышит, значит, вы уже не зря вышли на сцену». «Старый мудак, — подумал писатель, — чувствую себя босиком на асфальте в слякоть».

Глаза куклы пропали, когда управляющий казино сделал ей замечание, велев поправить костюм.

— Ты на работе, сынок, давай встречай гостей, — сказал он, показывая на публику, собирающуюся на розыгрыш лотереи, где их ждала машина, которую всегда выигрывает родственник акционеров.

После цитаты из романа о Наполеоне фотограф, нанятый казино для снимков в галерею почетных гостей, спросил его о его жене, с которой он не жил уже лет сорок. Выступление завершилось, и началась лотерея. Ведущий, как попугай, выкрикивал номера билетов, выигравших призы, люди выходили, им хлопали, а писатель, узнав, что там десятки тысяч, загрустил окончательно — собственный гонорар показался ему жалким, и он почувствовал себя маленьким на фоне этого блеска и гибельного веселья.

Старый друг поблагодарил, предложил поужинать и выпить коньяку за 2 тысячи бокал, но писатель пить не стал, проклиная себя за неумение отказывать, за стыд, который он испытал.

Он вернулся домой, налил себе водки, выпил, закусил «Докторской» колбасой с майонезом, потом выпил еще и пошел спать. Во сне к нему пришли Сталин, Наполеон и Бисмарк и смотрели на своего автора жестко и безжалостно, в их глазах он читал немой укор.

Он терпеть не стал, пробормотал:

— Идите на хер, тираны! — повернулся на бок и захрапел.

Презентация как форма существования

Новый быт российского человека в девяностые годы пополнился новым видом досуга. В различных местах стали накрывать столы с икрой, осетрами и выпивкой и собирать всех, по принципу «Жук и Жаба», а также знаменитостей и кормить всех до отвала, дарить подарки, и все это на халяву. Ходили все, а желали попасть все остальные, кого не звали, а так хотелось. Появилась специальная группа людей, это был мощный отряд отчаянных людей, со своей разведкой и группой выработки легенд проникновения, эти люди легендировали себя под артистов, журналистов, официантов, ярким примером и гордостью была военная форма с трубой в чехле от контрабаса, в который входило до полутонны еды и выпивки. Они заходили, быстро определяли самые сочные куски на столах и начинали работать тремя группами — группа алкогольных напитков и холодных закусок, подразделение горячих блюд и десерта. Я видел сам, как один из них выпрыгнул на блюдо с осетром с кошачьей грацией Мэйджика Джонсона и забил двумя руками в свою сумку осетра, которого нес двухметровый официант.

Особенно ярким и колоритным из них был мастер жанра по кличке Орел из Риги, он работал один, без прикрытия, специализировался на приемах со спортивным уклоном. Его фишка была в том, что он ходил с теннисной сумкой, украденной из раздевалки у самого Макинроя на Кубке Кремля, с торчащими чехлами ракеток и имел абсолютный рекорд по упаковке деликатесов и алкоголя на скорость и качество. В те же секунды он пулей залетал в VIP-зал под предлогом проверки качества анчоусов и добавлял в сумку мелкие сувениры от генерального спонсора (Гермес, Дюпон), говно он не брал, а цветочную композицию для девчонки с филфака, которую нежно любил, добавлял из любви к искусству фитодизайна. Его все знали в лицо, и тогда он стал пользоваться париками и скульптурным гримом с помощью пьяницы-гримера, у которого он снимал комнату на Рябиновой улице. Его фантазии не было края, у него на руках были десятки удостоверений разных фондов и правительственных организаций, представительств несуществующих государств, но особенно он гордился своим ноу-хау — удостоверением в шкуре горного оленя с единственной надписью «Проход всюду», с орлом, триколором, цветной фотографией его в военной форме генералиссимуса, с собственной подписью, разрешающей себе самому все. Потом он стал ходить везде со своей девушкой, знакомить ее со всеми знаменитостями, его знали, он уже бурчал, если не было «Блю Лейбла», а пить «Джек Дэниелс» было ему уже западло. Его пригласили в корпорацию по связям с общественностью, он теперь звезда светской хроники.

Светлый мальчик (Памяти Игоря Юнга посвящается)

В шоу-бизнесе занято много людей, очень мало звезд, еще меньше людей, моральный авторитет которых бесспорен.

На сцене стоит звезда в лучах славы, но люди, сделавшие ее, всегда в тени. Их тысячи, их тьмы и тьмы, они редко получают овации и премии, но роль их огромна.

Игорь Юнг — художник по свету, ушедший от нас на переломе двух веков (в 2000 году), был таким. Он был Моцартом в своем деле, где не видно ремесла и пота. Он сам излучал свет, и приборы здесь ни при чем.

Высокий, красивый парень, всегда в черной футболке и джинсах, с улыбкой, равной всему «Мосфильму» с Голливудом, он любил всех, и все любили его.

Все, кто не знает его, представьте молодого, неразъевшегося Стивена Сигала, смеющегося, с неизменным хвостом, огромного, рукастого и бесконечно нежного человека.

Он был наивен и абсолютно непрактичен, не мог сказать на белое — черное, не мог сказать, если на сцене и в жизни что-то не так, что это гениально и здорово. Сколько раз он терял работу из-за своего честного взгляда на то, что делали заслуженные или народные…

Его частная жизнь всегда была в тумане: где он жил, на что — мало кто знал. Он стеснялся назвать свой гонорар, не рвал зубами свой кусок, к своему детдомовскому сиротскому детству относился с иронией — к нему там ничего не пристало, хотя, по обрывкам слов о прошлом, там было несладко.

У него никогда не было машины, пиджаков и прочих атрибутов сладкой жизни, никакого интереса ко всему этому у него тоже не было, он жил в согласии с собой, трудно, но счастливо.

Его приоритетами были работа, женщины, которых он любил всю жизнь, и детские слабости (он коллекционировал маленькие бутылочки спиртного и собирал пазлы).