Читаем без скачивания Моя Ж в искусстве - Валерий Зеленогорский

Его приоритетами были работа, женщины, которых он любил всю жизнь, и детские слабости (он коллекционировал маленькие бутылочки спиртного и собирал пазлы).

Он рассказывал мне, каким ядерным взрывом для него был концерт «Пинк Флойд» в «Олимпийском», где он просидел три дня, не отрывая глаз от феерии, которую они сотворили. Для него на всю жизнь это стало образцом в профессии. «Это не „Пинк Флойд“», — говорил он на все, что делал, ставя себе такую планку.

Во время репетиций и гастролей он читал книги — Сэлинджера, Воннегута, всегда это были вещи безупречного вкуса, мог выпить, посмеяться чужой шутке и истории, что редкость среди творческих людей.

Его любили ВСЕ, он умудрялся работать с такими артистами, с которыми нормальные люди на одном гектаре и морковки бы не сорвали, но он мог — без лести и полирования булок.

Женщины в его жизни — это Песнь Песней, он был создан для любви. Это был не пошлый Казанова, собирающий мед на гастрольных дорогах, а Аполлон и фавн одновременно. Он погружался в этот океан, и все его обитательницы были для него золотыми рыбками.

В деле, которым он занимался, есть нюансы: художник по свету может из избушки на сцене сделать храм, а из лягушки прекрасную королеву, а может и наоборот, если не умеет или у него нет сердца. У него было огромное, доброе сердце, и свет, который он излучал, открывал миру иной свет, где все сливалось в огромную радугу.

В 44 года его не стало. Резко, в один день, он ушел в 2000 году, не найдя сил жить в новом тысячелетии. Он остался в прошлом, более теплом, более нежном времени, когда мы все были не так рациональны и прагматичны.

В тот день на Хованском собрались все, кто знал его и любил, разные люди, которые многие годы не виделись по разным причинам. Он за поминальным столом последний раз объединил всех. Там были большие начальники, «рабочие», как он говорил, имея в виду всю королевскую рать постановщиков, звезды, люди, с которыми он ходил в баню, и много женщин, которые любили своего мужчину. Они стояли в скорбной очереди у его последней черты, черной вереницей, объединенные общим горем, они целовали его в губы, прощаясь навсегда.

Он ушел от нас, отдав весь свой свет, и теперь на небе, когда у нас есть силы туда взглянуть, он смотрит на нас и помогает увидеть в себе лучшее, как всегда он делал на сцене и в жизни.

PS. Я очень жалею о том, что не успел пригласить его в свой дом на обед за семейный стол. Не успел, а он так хотел…

Публика

Итальянские туфли

Сергеев первый раз надел туфли в 20 лет.

До этого счастливого дня он носил нечто среднее между тюремными колодками и испанским башмачком.

Папа Сергеева всю жизнь работал на фабрике индивидуального пошива обуви, и вся семья носила нерукотворные изделия мастеров бытового обслуживания, которыми он руководил.

Папа Сергеев был талантливым руководителем, следил за модными тенденциями, находил новые модели, образцы их привозил на свою фабрику, их разрывали на детали до молекул, изучали под микроскопами, потом ставили на производство, и, увы, получалась не обувь, а пыточное устройство типа «ботинки».

Сергеев всю жизнь, до первых туфель, терпел адские муки в местной продукции. Врожденное плоскостопие усиливало физические страдания, нравственно он мучился, завидуя всем, кто не должен был носить папину обувь.

В советской жизни все было хорошо, но обувь, одежда и бытовая техника не соответствовали не только мировым стандартам, но и прямому назначению этих изделий со знаком качества.

Сергеев не хотел обижать своего папу и, пока тот не ушел на пенсию, терпел невыразимые муки, однако всему приходит конец.

По правде, Сергеев делал попытки завладеть парой отличных ботинок. Для этого пришлось использовать весь арсенал обольщения — познакомила как-то его подружка из библиотеки, где он, сняв обувь, читал днями напролет мудрые книги и модные журналы, что тоже было не очень доступно — очередь за хитами была, как и за всем остальным.

Стояние в очередях дисциплинировало народ, придавало его ежедневному существованию высокий смысл: достал — счастлив, не достал — значит, есть чего желать, и вообще очередь объединяет людей плечом к плечу, рука об руку, многим до сих пор этого не хватает.

Так вот, познакомили Сергеева с девочкой из обувной секции — она была товароведом, папа ее — заведующий секции в Доме обуви, и мама по обуви руководила в горисполкоме, вся семейка небосоногая.

Самым красивым местом у девушки-товароведа была обувь, все остальное, мягко говоря, не блистало — мятая какая-то она была, все вроде ничего — руки, ноги, нос, а вместе не цепляло. Но возможность ее безграничная одаривать людей сапогами и ботинками привлекала к ней всех модных чуваков в округе, они кружили над ней орлами и одаривали любовью и конфетами «Мишка на Севере», но ей хотелось настоящей любви, а Сергееву — новых ботинок, и их желания совпали, как ответы в кроссворде журнала «Огонек».

Сергеев начал ухаживать за девушкой, скрывая истинные мотивы, он навещал ее в обувной секции, говорил ей только о распиравшем его чувстве, модных премьерах и даже читал стихи, в которых все дышало любовью, называл ее Золушкой, намекая на внешний вид и потерянный башмачок (так он изобрел 25-й кадр, пробивая ее подсознание). Девушка требовала прогулок на Воробьевы горы, но он мягко отказывался, ссылаясь на плоскостопие, потом, раскалив кудесницу прилавка до потери разума, он предложил ей серьезную программу на выходные, узнав, что в понедельник поступит итальянская обувь для ветеранов партии и ударников коммунистического труда.

Программа получилась емкая: обед в кафе «Лира» на «Пушкинской» (там теперь пошлый «Макдоналдс»), потом концерт в «Олимпийском» — итальянские звезды Аль Бано и Ромина и ночь любви на «Войковской» в квартире бабушки, уехавшей на дачу.

Обед прошел душевно, Сергеев для минимизации затрат поел дома котлет и пил только вино «Арбатское» из винограда неурожайного 82-го года из Подмосковья. Виноград тогда не уродил, как всегда, а вино получилось хорошее — немного бордового красителя и свекловичного спирта, и все. Девушка налегала на салат «Мимоза» и согласилась на бифштекс с яйцом, потом отполировала мороженым ванильным (два шарика) и кофе с двумя пирожными «картошка».

Сергеев, сжимая в руке потную трешку, боялся, что не хватит денег на расчет, но, слава богу, хватило.

Ощущение тех лет, что не хватит денег заплатить за стол, отравляло радость от трапезы, аппетит был хороший: наберешь и то, и это, а все боишься, что обсчитают суки, а денег в обрез.

В «Олимпийском» места были на третьем ярусе, там сидели одни астрономы, у всех в руках были подзорные трубы и цейссовские бинокли, до сцены метров 150, а высота третьего яруса — десятый этаж сталинского дома — что увидишь без прибора?

Девушка морщилась, она привыкла на первом ряду, вместе со стоматологами и парикмахерами, лучшими людьми эпохи развитого социализма. В первом ряду все видно, даже трусы у солистки и прыщ звезды, а с десятого этажа сцена — как спичечный коробок, а артистов вообще не видно. Если пьяный придешь, можно даже не узнать, кто выступает.

Итальянский певец Аль Бано вообще маленький, но поет хорошо, что все у него «Феличита», а жена его Ромина красивая, но поет плохо и скандалит с ним. Так про них писали тогда в журнале «Ровесник» — глянце 80-х.

Сергеев раз попросил подзорную трубу у соседа, он дал на секунду. Сергеев хотел, чтобы его девушка увидела получше, а потом сосед трубу забрал, сам хотел смотреть не отрываясь за свои 1,5 рубля на ноги Ромины, маньяк ебаный — так Сергеев окрестил хозяина дальнозоркой оптики.

Одно радовало Сергеева: на верхотуре было темновато, его ручки шаловливые разминали податливое тело наперсницы, и это как-то скрашивало дешевые места и прелюдия шла по нарастающей.

После первого отделения Сергеев предложил не терять время на невидимую культуру и поехать к бабушке и спеть дуэтом песню любви без зрителей и вживую.

Королева обуви согласилась, Сергеев убедил ее в чистоте намерений, и она желала его, как Везувий в минуту извержения. В такси он позволил еще подогреть свою любовь, водитель, опытный малый, предложил остановиться у «Динамо» и за три рубля оставить машину на полчаса для полного контакта пассажиров, но Сергеев твердо отверг соблазнительное предложение — у него оставалось всего два рубля. Вышло красиво: он еще раз доказал своей Золушке чистоту собственных помыслов.

Мотивы не имеют значения, настоящие женщины ценят только поступки.

Приехали на «Войковскую», Сергеев сунул ключ в дверь и оцепенел — дверь была заперта на цепочку, бабушка вернулась из Рузы, поломав планы внука на вожделенную обувь. Девушка поскучнела и стала канать, что ей надо домой полить кактус. Сергеев задушил ее в объятиях и вспомнил про тепловой узел в бабушкином подвале, который хорошо знал со времен детства золотого.