— Почему же ваш отец не написал мне?
— Не хотел.
— Ага. Значит, вы действовали за его спиной.
— Я все рассказала ему сразу же после того, как отослала письмо. Он не совсем понимал, насколько серьезно наше положение, еще и потому, что я не хотела его волновать: сердце у отца совсем слабое. Я объяснила, что нам необходим капитал и вы, по всей видимости, сумеете его вложить. Кроме того, я заверила отца, что вы, вероятно, из тех смехотворных английских щеголей, которые не интересуются ничем, кроме безупречно завязанных галстуков и сорта помады для волос. Таким образом мы смогли бы сохранить контроль над верфью и вести дела, как нам было бы удобно.
— Значит, вы ошибались.
— О нет, я верно определила, что вы свинья.
— Ваши речи так же скучны, как зрелище так называемого джентльмена, блюющего прямо на собственные башмаки. Джинни со свистом втянула в себя воздух:
— Отпустите меня. Я хочу домой. Вы уже достаточно развлеклись.
— От вас несет, как от эдинбургской пивоварни. Представить не могу, что скажет ваш отец. Или какую сказку вы ему сплетете.
— Надеюсь, он уже спит. Я ничего ему не открою, можете быть в этом уверены.
— Тогда признаюсь я.
— Нет! Вы не посмеете!
— Возможно, не насчет борделя, поскольку моя доля вины тоже во всем этом есть, но могу сказать, что мы немного погуляли по городу и вы в конце концов решили признаться в мистификации, а я так разозлился, что мы страшно поссорились и единственным способом сохранить мое достоинство и заставить вас рассуждать здраво было облить вас виски с ног до головы.
— Ну а теперь вы меня отпустите?
— Хорошо, только не двигайтесь.
Девушка повернулась, очень медленно, боясь, что он снова в нее вцепится.
— Мы можем идти дальше?
Алек кивнул и постарался шагать не столь энергично, чтобы Джинни поспевала за ним.
— Что вы теперь станете делать?
— Насчет чего?
— Не притворяйтесь, будто не поняли. Не так уж вы глупы!
— Нет, но я еще ничего не решил. Думаю, впрочем, что с виски я переборщил.
Джинни решила игнорировать этот факт:
— Но вы хотя бы поговорите с отцом? Или по крайней мере подумаете насчет того, чтобы объединиться с нами?
— Вести дела с девчонкой, которая одевается как мужчина? Девушка мгновенно застыла и выпрямилась, но, к удивлению Алека, решила сдержаться.
— Приходится так одеваться на верфи. Очень трудно подниматься на палубу и по снастям в юбке. Кроме того, если я ношу платья, рабочие смотрят на меня по-другому. Я хочу, чтобы они видели во мне хозяина, а не модную штучку, не… необходимость, чем, по вашему мнению, является женщина. Я так давно одеваюсь по-мужски, что даже не думаю об этом.
— И конечно, известны как эксцентричная мисс Пакстон?
— Не знаю, что обо мне говорят люди. Друзья отца привыкли и тоже едва ли замечают. Кроме того, я почти не бываю в обществе.
— Вам двадцать три?
— Да, старая дева, перезрелая, дикарка, давно потерявшая надежду и никому не нужная…
— Впечатляющий список. Не знал, что молодые женщины так сурово осуждаются, если не сумели найти себе мужа. Вы действительно не сумели?
— Не сумела? Мужа?
В голосе звенело такое презрение, что Алек почувствовал, как кровь в нем снова начинает закипать.
— Я бы близко не подпустила к себе мужчину с его жалкими «благородными» намерениями. Все вы — маленькие тираны, считающие, что женщины должны быть их рабынями, восхищаться их мелочным умишком, петь дифирамбы каждой успешной сделке…
— Может быть, хватит? Список и так достаточно длинный.
— …кланяться и юлить. И всем вам нужно большое приданое, чтобы можно было его растратить на собственные низменные удовольствия. Нет, спасибо!
— Большая часть этой речи меня восхитила, если не считать, конечно, заявления насчет тирана, — усмехнулся Алек.
— Вы были женаты. Бьюсь об заклад, ваша жена согласилась бы со всем, сказанным мной.
— По правде говоря, не думаю, что Неста вообще согласилась бы с вами.
Голос звучал безукоризненно вежливо, но Джинни, необычайно восприимчивая ко всему, что касалось Алека, расслышала муку и боль, глубоко спрятанные за любезными словами.
— Простите. Мне не стоило упоминать о ней.
— Нет. Ну а теперь я бы хотел заключить с вами сделку, Юджиния.
— Все называют меня Джинни.
— Так же, как вашу сестру?
Девушка, ничего не ответив, нахмурилась, задумчиво глядя на огромную дыру в тротуаре, как раз напротив здания «Юнион банк».
— Хорошо, Джинни. Можете называть меня Алеком. Вы когда-нибудь раньше видели обнаженного мужчину?
— У вас стыда нет! Неужели смеете заговаривать об этом сейчас?
— Только из желания разозлить вас, уверяю. Вы просто ужасно забавны, особенно если начинаете краснеть и заикаться.
— Он был омерзителен и годился к тому же мне в отцы.
— Жаль, жаль. Ваше первое впечатление должно было бы быть связано с кем-нибудь гораздо более молодым и мужественным.
— Вроде вас, полагаю. Насколько припоминаю, именно вас я просила показать мне технику обращения с женщинами, но вы оказались слишком большим трусом.
— В общем, вы правы, но я главным образом хотел видеть ваше лицо, когда собирался комментировать происходящее. По правде говоря, просто не мог заставить себя взять шлюху на ваших глазах. Он оказался вашим первым обнаженным мужчиной и выбрал восхитительно молодую девушку, пожалуй, моложе вас. Таковы жизнь и общество, Джинни, — добавил он с едва заметной издевкой.
— Точно как я сказала. Все вы свиньи и тираны, самовлюбленные ублюдки.
— Не сказал бы, что согласен с этим.
— Но и не очень-то горячо протестуете. Он отмел ее доводы взмахом руки и пробормотал, задумчиво поглаживая себя по челюсти:
— Ну а теперь, черт побери, что нам делать?
Мэри Эберкромби, обитающая на Гановер-стрит, считалась одной из лучших портних в Балтиморе, умевшей сшить идеально сидевшее манто или восхитительное платье. То есть, вернее, модисткой была не столько она, сколько ее сестра Эбигайл Эберкромби. Мэри была всего-навсего помощницей, хотя она не упускала возможности похвастаться всем и каждому своими талантами. Мэри действительно хорошо разбиралась в ведении дел, с девятилетнего возраста училась заискивать перед богатыми заказчицами и с первого взгляда умела определить, когда порог лавки переступала овечка с золотым руном, готовым для стрижки, овечка, платье которой не только пять лет как вышло из моды, но к тому же было слишком коротко и узко в груди.
Джинни стояла в центре салона Эберкромби, оглядывая расставленные по углам безголовые манекены, задрапированные чудесными тканями. Она не была у портнихи с восемнадцати лет, но облегченно вздохнула, увидев, что в лавке нет других посетителей.
