— Привет! — сказал я, поднимаясь на колени, затем вставая на ноги. — Откуда ты тут взялась?
Белка характерным быстрым движением скакнула на край кушетки и замерла, широко расставив все четыре лапы и задрав голову; хвост вычерчивал в воздухе траекторию только что совершенного скачка, а сам зверек уже был готов немедленно прыгнуть в любом направлении, хоть на потолок. Я смотрел на белку в некотором замешательстве.
— Пойду взгляну, нет ли у меня грецких орехов, — сказал я ей. И направился к двери. Белка прыгнула на меня. Я поднял руку, чтобы прикрыть лицо. Белка снова вцепилась когтями в мое плечо и скакнула с него...
Как я понимаю, скакнула в четвертое измерение или куда-то в этом роде. Поскольку я искал ее под кроватью, под стульями, в стенном шкафу, в буфете и на стеллаже, и не обнаружил ничего похожего. Она исчезла совершенно, как и слой тапиоки...
Тапиока! Что говорила голова о тапиоке? "Она сейчас думает о тапиоке". Она — это Глория, разумеется. Все это безумие каким-то образом связано с Глорией.
Глория не только не любила тапиоку — боялась ее.
***
Я немного подумал, затем взглянул на часы. Глория уже должна была добраться до гостиницы. Я подбежал к телефону, набрал номер.
— Гостиница "Сан-Дрэгон", — отозвался невнятный голос.
— 748, будьте добры, — поспешно сказал я. Несколько щелчков. Затем:
— Алло?
— Глория, — сказал я, — послушай, я...
— А, это ты.. Ты не можешь позвонить мне попозже? Я очень занята.
— Могу и позвоню, только ответь мне быстренько, ты боишься белок?
Не говорите мне, что дрожь не передается по телефону. В этот раз, по
крайней мере, я слышал, как Глория дрожит.
— Ненавижу их. Позвони мне около...
— Почему ты их ненавидишь? Подчеркнуто терпеливо она объяснила:
— Когда я была маленькой, я как-то кормила голубей, и белка вспрыгнула мне прямо на плечо и напугала до полусмерти. А теперь, пожалуйста...
— Хорошо, хорошо, — отозвался я, — поговорим потом. — Повесил трубку.
Она не должна была так со мной разговаривать. Она не имела права...
А кроме того, чем это она так занята в своем гостиничном номере?
Я отогнал дурные предчувствия и пошел налить себе пива. Глория боится тапиоки, думал я, и тапиока появляется здесь. Она боится звука шагов мелких животных, и я слышу их здесь. Она боится белок, прыгающих на людей, и у меня оказывается белка, которая прыгает на людей.
В этом должен крыться какой-то смысл. Разумеется, можно найти легкий выход — считать, что я сошел с ума. Но почему-то расхотелось так думать. В глубине души я решил не признавать этого, пока не будут исчерпаны все другие возможности.
Дурацкое дело. Смотрите, не поступайте так. Возможно, умнее просто не
размышлять надо всем этим.
Единственно, кто может разобраться во всей этой безумной путанице (поскольку Голова исчезла), так это Глория, внезапно подумал я. И тут же понял, почему не рассказал ей обо всем раньше. Из боязни испортить то, что у нас с Глорией было общего. Ну что ж, нужно глядеть в лицо действительности. У нас больше нет общего. От этой мысли сделалось легче.
Я шагнул к телефону, набрал номер гостиницы.
— Гостиница "Сан-Дрэгон".
— 748, будьте добры. Минутная пауза. Затем:
— Извините, сэр. Номер 748 просил не беспокоить.
***
Я тупо смотрел на телефон, внутри меня кружилась и спиралью поднималась боль.
До сих пор я воспринимал всю эту историю то ли как болезнь, то ли как сон, но последний звонок каким-то образом свел все в острый и болезненный фокус. Глория не могла поступить более жестоко и расчетливо.
Я положил трубку и двинулся к двери. Прежде чем я дошел до нее, все вокруг заволокло туманом. Какое-то время казалось, что я очутился на чем-то вроде спортивной "бегущей дорожки" — шел, но не мог никуда дойти. Но вскоре туман рассеялся.
Должно быть, со мной совсем скверно, пробормотал я. Потряс головой. Удивительно, я чувствовал себя вполне хорошо, только немного кружилась голова. Я подошел к двери и вышел.
Путь к гостинице оказался похуже любого кошмара. Творилось нечто странное, но, насколько можно было понять, совершенно не связанное с моей яростью и обидой на Глорию. Меня окружало какое-то темное колдовство, и все вокруг приобретало нереальный вид. Свет был какой-то не правильный. Я проходил мимо людей на улице, а когда оборачивался, их не было. Я слышал голоса там, где не было людей, и видел разговаривавших людей, но не слышал их голосов. Страшно хотелось вернуться домой, но это было невозможно, я понимал это; я знал, что должен встретить лицом к лицу самое невероятное, что бы ни случилось, и знал, что Глория имеет к этому отношение.
Наконец, я поймал такси, хотя мог бы поклясться, что, когда уже готов был сесть в одну из машин, она как сквозь землю провалилась. Очевидно, это было еще одним проявлением темного колдовства. В такси стало легче. Я забился, дрожа, в уголек сиденья и закрыл глаза.
У гостиницы я расплатился с шофером и, еле передвигая ноги, вошел через вращающиеся двери. Гостиница выглядела куда более надежно, чем все, с чем я сталкивался с того времени, как со мной начали твориться эти страшные чудеса. Я направился прямо к конторке, собираясь передать какое-нибудь безумное послание относительно "дела жизни и смерти", чтобы только прервать это жуткое "не беспокоить". Проходя мимо гостиничного кафе, заглянул туда и остолбенел.
Она была там, в кабинке...и не одна. Я не мог разглядеть ничего, кроме лоснящегося черного затылка и толстой красной шеи. Она улыбалась ему, это была улыбка, которая, как я считал, родилась только для меня и предназначалась только мне.
Я стал подкрадываться к ним, трепеща. Когда я был уже почти рядом, он приподнялся, перегнулся через стол и поцеловал ее.
— Артур... — вздохнула она.
— Да, это должно было случиться, — убежденно сказал я.
Они не шевельнулись.
— Прекратите! — заорал я. Они не двигались. Ничто кругом не двигалось. Это была живая картина, портрет, чудовищное застывшее изображение, при виде которого у меня все рвалось внутри.
— Вот и все, — тихо произнес знакомый голос. -Этот поцелуй все решил, сынок. Ты пролетел. — Опять голова, хотя сейчас это был человек целиком. Заурядной внешности, среднего роста, с тощим телом, вполне подходившим к невыразительному немолодому лицу. Он сел на край стола, милосердно загородив собою доставлявший мне невыразимые муки поцелуй.
Я подбежал к нему, схватил за худые плечи.
— Скажи мне, что это, — умолял я его. — Скажи, если знаешь — а я думаю, ты знаешь. Скажи! — кричал я, впиваясь пальцами в его тело.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
