Читаем без скачивания Овернский клирик - Андрей Валентинов

Ансельм медленно повернулся и встал. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза.

– Вы очень красивы, донна, – негромко, но очень серьезно проговорил итальянец. – Кто скажет иное, поистине будет лжецом перед лицом Господа и людей. Однако у каждого свой обет. Ваш отец никогда не воровал. Я принял обет бенедиктинца и обязан его выполнять, иначе буду ничем не лучше вора. Прошу меня понять, дочь моя.

Да, мальчик иногда умеет говорить убедительно. Анжела помолчала, затем опустила голову и тихо проговорила: «Простите, отец…»

Ансельм кивнул и направился к погасшему костру, даже не оглянувшись.

– Я его обидела? – Анжела вздохнула. – Извините, отец Гильом, но я всегда считала, что монахи – обжоры, распутники, ханжи…

– …И лицемеры, – кивнул я. – А монахи считают жонглеров ворами, разбойниками и еретиками. Да простится нам всем… Пора спать, брат Октавий.

…Я долго не мог заснуть – быть может, мешал мощный храп Пьера, беззаботно видевшего седьмой сон. Оглянувшись, я заметил, что Ансельм тоже не спит.

– Брат Ансельм, – шепотом позвал я. – Что вас тревожит? Вы считаете, что мы поступили не так, как должно?

– Нет, – немного помолчав, ответил он. – Меня тревожат совсем другие вещи.

– Какие?

– Сеньор д’Эконсбеф и пустая дорога.

5

Наутро мы продолжили путь, но уже в другом порядке. Брат Ансельм пристроился к Пьеру, дабы, как пояснил он, позаниматься с ним латынью. Я догадывался, что наивного нормандца будут обучать очередной песенке, но возражать не стал. Мы с «братом Октавием» шли сзади. Анжела пару раз пыталась заговорить, но я отвечал односложно, и в конце концов она замолчала, решив, вероятно, что я все-таки ханжа и лицемер.

Меня заботило другое. Наше путешествие начинало нравиться все меньше и меньше. Не надо читать «Логику» Стагирита[22], чтобы понять: в Памье происходит нечто очень серьезное, и мы – незваные гости, которым никто не будет рад. Ни епископ, ни сеньор, к которому вез послание жонглер Тино Миланец, ни все остальные. Ансельм прав – следовало опасаться сеньора д’Эконсбефа и пустых дорог. А дорога действительно была пуста.

После полудня мы свернули в невысокий горный лес. Дорога превратилась в широкую тропу, повеяло прохладой, и крики птиц внезапно стали казаться зловещими. На нашем пути мы уже много раз шли лесными тропами, и леса были погуще и повыше, но именно здесь я почувствовал давнее, уже забытое ощущение опасности. Похоже, все остальные ощущали что-то подобное. Я ничуть не удивился, когда на привале Пьер, казалось, безвозвратно нырнувший в омут спряжения неправильных глаголов, вдруг, хмуро оглянувшись, предложил надеть кольчуги. Я хотел возразить, но внезапно согласился.

…Кольчуги мы получили лично от отца Сугерия – новые, легкие, облегающие тело, как перчатка. Меня так и подмывало узнать, где их взял наш добрейший аббат. Слухи о том, что в подземельях Сен-Дени имеется настоящий арсенал, уже не казались мне невероятными. И то, иметь таких соседей, как граф де Корбей…

Анжела невозмутимо наблюдала, как мирные братья превращаются в слуг Церкви Воинствующей. Впрочем, кольчуги – полдела, а из прочего у нас имелись лишь посохи: поменьше и потоньше – у брата Ансельма и размером с оглоблю – у брата Петра. Для того чтобы пугнуть пару разбойников – в самый раз, но для чего-либо более серьезного – явно недостаточно. И тут я поймал себя на том, что вновь рассуждаю как воин. О чем это я? Мы – монахи, мы мирные братья из Сен-Дени…

Ночевать в лесу не хотелось, и мы продолжали путь, даже когда начало темнеть, надеясь выйти на открытое пространство. Но лес все тянулся, становясь гуще и непролазней. Тропинка сузилась, по ней стало трудно идти даже вдвоем. Поэтому, увидев небольшую поляну, я махнул рукой, велев остановиться на ночлег. Ансельм уже начал собирать хворост, но Пьер, став внезапно очень серьезным, жестом остановил его.

– Что с тобой, брат? – начал я, но нормандец приложил палец к губам.

– Т-с-с… Это… слышу… Ходить…

В подобных случаях Пьер редко ошибается. Я хотел было разрешить ему ввиду особых обстоятельств заговорить на «ланг д’уи», но нормандец все-таки не зря потратил время, штудируя «Светильник».

– Давно слышу… Сзади… Сбоку… Ходить… Много.

Ансельм прищурился и коснулся пояса. Я прикинул, что у него там может быть, с запоздалым сожалением подумав, что был слишком строг, разговаривая с ним об оружии. Или он все-таки меня не послушался?

Пьер крутанул головой и поднял с земли свой «посох». Ансельм последовал его примеру.

– Вы, отец Гильом, в центре стоять, – велел нормандец. – Мы – слева, справа, сзади.

Диспозиция была изложена не особо грамотно, но вполне понятно. Анжела чуть заметно пожала плечами, и в руках ее появился узкий стилет. Я вздохнул – на нее, как и на Ансельма, надежды мало.

Вечернюю тишину прорезал лихой переливчатый свист. В то же мгновенье послышался треск ломаемых веток, и со всех сторон на поляну вывалила толпа оборванных бородатых детин, сжимавших в руках внушительного вида дубины. Впрочем, у двоих или троих я заметил мечи. Вот это уже похуже.

Незваные гости на миг замешкались, глядя на ставших спина к спине мирных иноков. Затем послышался хохот, вперед выступил широкоплечий парень в новом, но явно с чужого плеча, кафтане и шапке с пером:

– Ну вы, толстобрюхие! Хватит нас смешить, а то мои мальчики уже едва на ногах стоят. Я – Роберто де Гарай, и этот лес – мой. Хотите жить – отдавайте золото!

Брат Петр недобро хмыкнул и качнул «посохом». Детина расхохотался:

– Вот так всегда! Вы – поганые святоши, готовы удавиться за жалкий медяк! Ну, да мы вас научим, что бедность есть благо. Кажется, так вы объясняете в своих проповедях?

Пока он болтал, я внимательно присматривался к одному из детин, который стоял всего в трех шагах. У него был меч – очень хороший меч. Тем временем Пьер не спеша поднял «посох» и крутанул его над головой. Над поляной пронесся ветер. Роберто де Гарай нахмурился:

– Ладно, хватит! Отдавайте золото, поганые попы! Не бойтесь, оно пойдет на богоугодное дело – мы раздадим его нищим и вдовам, которых вы ограбили.

– Мы согласны! Только не убивай нас, достославный де Гарай!

Ансельм быстро сунул мне в руку свой посох и, низко склонившись, шагнул вперед. Рука лежала на поясе.

– Вот так бы сразу! – де Гарай довольно хмыкнул и ударил себя кулачищем в грудь. – Я – благородный разбойник! Я защищаю народ от всякой знатной сволочи и от жадных попов. Я… Ладно, кидай кошель, поп!

Ансельм кивнул, и его рука на миг исчезла под ризой. В то же мгновенье Пьер оглянулся и шепнул: «Сейчас!»

Что значит «сейчас», я догадался сразу. Ансельм выпрямился, рука резко дернулась, и вокруг шеи благородного разбойника обвился тонкий кожаный ремень. Рывок – и де Гарай уже лежал на траве, а брат Ансельм стоял над ним, держа в руке кинжал – тот самый, с белокрылым аистом.

– Назад, сволочи! Иначе зарежу вашего вожака!

Над поляной вновь пронесся ветер – брат Петр сшиб с ног двух ближайших разбойников. Начало оказалось неплохим, и я покрепче сжал в руке посох. Детина, которого я облюбовал, успел поднять меч, но удар по запястью заставил его выронить оружие. Миг – и в моей руке оказалась еще теплая рукоять. Сердце дрогнуло – меч! Я поднырнул под взметнувшуюся над моей головой дубину и ударил что есть силы… плашмя. Следующий удар попал по чьей-то лапе, затем я взмахнул оружием над самой головой какого-то верзилы, заставляя его присесть, и тут же двинул его башмаком в зубы.

Над поляной стоял вопль. «Посох» брата Петра летал над головами – и по головам. Между тем брат Ансельм стоял над поверженным де Гараем, со свистом вращая в воздухе кнутом. Я заметил, что еще один разбойник с мечом подбирается к нему сбоку, и поспешил оказаться между ними. Меч у негодяя оказался подлиннее моего, но пользовался он им приблизительно так же, как дубиной. Увидев меня, он решил как следует размахнуться. Мысленно похвалив его за столь своевременное желание, я двумя быстрыми ударами – под коленку и по руке – заставил его с визгом покатиться по земле, выронив оружие, которым тут же завладел Ансельм.

Этого хватило. Разбойники с воплями разбежались, оставляя нам благородные трофеи – два меча, полдюжины дубин и своего храброго вожака. Кое-кому досталось крепче, им пришлось не убегать, а уползать, но преследовать мы никого не стали. Наконец шум стих, и я, тяжело вздохнув, бросил меч на землю.

– Брат Ансельм, положите оружие!

Итальянец сверкнул белоснежными зубами – похоже, схватка доставила ему немалое удовольствие – и с сожалением положил меч. Кинжал он умудрился спрятать еще раньше.

– Мир вам, братья. – Я оглядел поляну и удовлетворенно вздохнул. – Восславим Господа и Святого Бенедикта за то, что удержали наши грешные руки от убийства.