страшно.
– Там, там, брать папас, давать красный, или ты, – она указала на маленькие бусины, что висели на кончиках шнурка, которым был затянут верх сорочки.
– «Красный»? – я показала, что я не понимаю, и она показала на подол моей юбки, принадлежавшей когда-то одной из заключенных, и покоящейся сейчас на дне океана. Прости, "губка – Боб", но теперь тебе эта юбка не нужна.
Чуть выше края подола, по всей ширине темной, почти вишневого цвета юбки была пришита красная полоса из материала, похожего на атлас. Может это и атлас, но цвет он точно поменял. Выцвел, полинял от стирок. Она показала, что ей нужна эта полоса и «колокольчики» из железа, надетые на узел шнурка.
– Ты давать это, она указала на полосу и «колокольчики», а люди давать папас, ионас, – она наклонилась, выставляя руки вперед, показывая, что она дает что-то, а потом принимает что-то у невидимого человека.
– Хорошо, Пэвэти, я поняла тебя, да, я дам это, – я потрясла за красную ленту и железки, она обрадовалась, и мы пошли дальше.
Еще минут через двадцать мы, наконец, вышли на большую поляну, на которой стояли очень странные постройки из веток, похожие на огромные перевернутые лодки. Это была деревня индейцев, где меня мигом обступили Зверобои. Мои тонкие ножки затряслись, но надежда на картошку давала мне сил и смелости. Сквонто обещал, что все пройдет безопасно, а кому же здесь еще верить, если не индейцу, которого вижу впервые, но Лиля много читала о нем, а значит, он свой. Логики нет, но о логике пока можно забыть и вовсе.
Глава 14
Мне казалось, что я стала героиней Фенимора Купера, и когда меня обступили женщины и дети, такие яркие, смешливые и раскованные, я начала проклинать эту колонию, где мы должны были жить. Какого черта мы не попали сюда лет эдак на двести раньше?
Пэвэти что-то говорила на своем, и ей отвечали, люди не были настроены враждебно, скорее, они изучали меня, словно диковинку. С моей белой кожей в сочетании с очень темными волосами, я была для них очень необычной. Я улыбалась, но старалась не показывать зубы. Это я узнала в какой-то программе про животных, что по сути, улыбка – это оскал.
Может я была не права, да и они вовсе не животные, но мне было страшновато, особенно, когда они трогали мои волосы. От этих поглаживаний по макушке ползли «мурашки», и я представляла, как мой скальп покрутят прямо перед моими глазами перед тем как я потеряю сознание.
– Идти еда, идти, идти, длинная нора животное, – мне что-то пыталась объяснить Пэвэти, утягивая за собой к костру, возле которого прямо на земле были разостланы ткани, где усаживались люди.
– «Длинное нора»? – я остановилась, чтобы уточнить у нее, что она имела в виду.
– Ты длинное животное нора, – и она зажала нос.
– Сама ты длинное животное, – я пропыхтела это уже на русском, и неужели я пахну так не приятно, и она сейчас обозвала меня скунсом? Надо спросить у Клер, знают ли они о скунсах, и живут ли они в норах… Вообще то, я видела в куче фильмов, что они живут в мусорных баках. Или это не они? Черт, не хочется приобрести дурацкую кличку у индейцев, но, скорее всего, этого не избежать, потому что рост мой и в правду, как у мужчин.
– Есть, есть, вкусно, – она показала, что надо жевать, усадив меня на ткань, и подала деревянную миску, которая ходила по кругу. Там лежало что- то черное, и с виду, это было вообще не съедобно. Пахло чем-то сладковатым, будто подгнившим, но я знала, что отказываться нельзя. Жевала и думала о родине.
– Длинная нора дать чуно, вкусно чуно, папас, – она намекала, что это как-то связано с картошкой, потому что папас у них – точно картофель.
– Да, спасибо, очень вкусно. Мне нужен свежий, новый, из земли, папас, – я показала, что роюсь в земле, и указывала на то, что все по порядку брали из деревянной миски.
Через пол часа непонятного обеда, Пэвэти подняла меня столь же резко, сколь и усадила за это застолье, и потянула к костру, у которого две индианки ощипывали индюшек. Там она взяла нож, и указала, что нужно пороть ленту от юбки.
Я старалась аккуратно, но нитки, которыми лента была пришита, уже сопрели, и я просто тянула, легко отпарывая ее. Когда я закончила, она указала на железные «колокольчики», и я отрезала их ножом вместе с узелками, что были внутри этих небольших конусов. Я отдала ей «богатство», и она передала его пожилой женщине, что заулыбалась при виде этого, как ребенок от погремушки.
– Идти, папас, брать папас, пора, пора, иди, – теперь она тянула меня в лес, и я жалела, что моя подруга, очарованная Сквонто не отправилась с нами, потому что меня начинало уже подташнивать от первого здесь воскресенья.
За небольшим лесом оказался огород. Стихийный огород, где картофель рос как сорняк, перемежаясь с травой и камнями, непонятно зачем разложенными явно специально. Его было не очень много, но мне хватило бы и десяти клубней, чтобы вырастить себе много.
– Брать все, это не надо люди, брать и идти, – она показала, что можно копать сколько хочешь.
Судя по тому, что кусты уже отцвели, клубни не должны быть маленькими, и если можно копать сколько хочешь, мы успеем до осени вырастить свой личный урожай. Правда, придется копать землю еще, потому что вскопанную мы запланировали засадить кукурузой и тыквой.
За нами пришла та старушка с моей лентой, и принесла большие отрезы тканей и инструмент, типа мотыги. Земля была как асфальт – ее невозможно было поднять.
Часа два я рыла непробиваемую землю, доставала из нее клубни размером чуть больше яйца, но я была намерена уйти отсюда с добычей.
Я не могла противиться тому, что хозяева этих земель и этой картошки просто сидели вокруг меня и смотрели, будто фильм в кинотеатре. Надо научить их делать попкорн, точно! Пусть это станет исторической едой индейцев. «Нельзя менять историю», ага, нельзя… От поп-корна не изменится ничего, по моему, это не та часть истории, что отвечает за ядерное вооружение стран.
Через пару часов мы с Пэвэти несли за спинами импровизированные мешки с картошкой. Надо было распрощаться с садовым товариществом директрисы, чтобы попасть в другое время и снова копать картошку? Ага, могу, умею, практикую.
За нами шла толпа, словно ожидая, что по дороге я
