— Я люблю тебя.
— И я люблю тебя.
Жизнь стала такой простой. Темнота постепенно рассеивалась, в Париже начинался серый, туманный ноябрьский день. Все было сказано.
— А что у тебя с тем мужчиной из галереи?
ГЛАВА 12
Лука провел с Дорой в Париже три месяца.
— Не хочу уходить, — сказал Лука на следующее утро. Дора лежала в его объятиях. Все было более чем прекрасно.
— Больше и не придется. — Мечтательный голос Доры раздавался около его плеча.
— Я никогда и не уходил.
— Тот, первый раз не считается: я была еще ребенком, и у меня не было выбора.
Казалось, она того и гляди заснет.
— Возможно, но, тем не менее, ты уехала, а я остался. Это не должно повториться.
— Хорошо, договорились. Но ты ни в коем случае не должен уходить, даже если никогда раньше не уходил. — Ее было едва слышно.
— Согласен.
— Чудесно.
— И как нам быть? Что мы теперь будем делать? — Его голос был куда бодрее, чем ее.
— Спать.
Сказано — сделано.
Лука жил у Доры.
— Мне нравится твоя квартира, большая, уютная. И здесь очень хорошо пахнет.
Засунув руки в карманы брюк, Лука ходил по комнате, рассматривая все вокруг.
— Это мой запах. После тебя.
Дора шла следом, засунув руки в карманы брюк. Его карманы.
— Разве она большая? Просто студенческая каморка.
Лука рассмеялся:
— Ты понятия не имеешь, что такое студенческая комната и сколько народа в ней может поместиться.
Он повернулся и посмотрел на нее с нежностью. Почти с восхищением. Будто в ее неосведомленности было что- то драгоценное и неповторимое.
Лука спал в Дориной постели.
Настоящей французской полуторной кровати. Лука никак не мог понять, что значит полуторная и на кого она рассчитана. Но в ней было уютно, ночью вдвоем они постоянно касались друг друга.
— Я никогда раньше не мог уснуть с кем-то в обнимку. Чувствуя чье-то дыхание на шее.
— Ты стал другим человеком, причем в рекордно короткое время. — Она рассмеялась и поцеловала его.
— Нет, я наконец-то стал прежним, тем, кем был всегда. Но без тебя...
— Вот именно, запомни: без меня есть всего лишь три точки. — Они посмотрели друг на друга, и всё стало ясно.
Порой Лука просыпался в Дориной постели и не был уверен, где находится. Ему казалось, что он в Загребе, с одной из тех женщин, с которой познакомился накануне, но затем просыпалось его обоняние, он вдыхал запах Доры, аромат ее волос, кожи, пахнущей розами. Ее ночной крем. Она говорила, что актриса должна следить за собой больше, чем любая другая женщина. В ту же секунду он сжимал ее в своих объятиях, порой Дора шептала ему — или другому гостю ее снов — что-то непонятное, ласкала в полусне, и еще с полузакрытыми глазами они начинали заниматься любовью.
Лука ел в ее маленькой столовой.
— Вкусно, — сказал Лука, положив себе еще.
— Спасибо, я хорошо готовлю, когда мне хочется. — Дора рассмеялась с полным ртом.
Они много смеялись. Никогда еще два человека столько вместе не смеялись.
— Как это называется?
— Я еще не придумала.
— Но оно должно как-то называться.
— Зачем? Разве у всех твоих картин есть названия?
— Конечно, иначе я не смогу их продать.
— Но я же не собираюсь торговать тем, что готовлю!
Они снова рассмеялись и смеялись снова и снова. Как будто им снова было шесть и девять лет.
— Это совершенно не важно! Что я скажу, если завтра поклонники, покупатели или журналисты начнут спрашивать, какое у меня любимое блюдо? Ну, знаете ли, есть такое блюдо, в нем много овощей и козьего сыра, и такой очень темный соус, возможно, с помидорами и красным вином...
Лука скорчил забавную рожу, и они оба опять засмеялись.
— Ну, хорошо, если ты настаиваешь, я назову его «Лукацони».
Дора поклонилась, а Лука ей зааплодировал, они были так счастливы, даже счастливее, чем когда им было шесть и девять.
Лука гулял с Дорой по городу.
Каждый день они придумывали небольшой маршрут, тепло одевались — на улице уже выпал первый снег — и с красными носами, стуча зубами, сопротивлялись холоду, Смеху приходил конец! Мороз так больно щипал нос, что хотелось вообще перестать дышать. Дора и Лука растирали друг другу уши, согревали дыханием лица. Дора снопа пыталась спрятаться в куртке Луки, они спотыкались, иногда падали. Они пытались рассмеяться, но у них ничего не выходило. Слишком холодно. Никаких ощущений. И они торопились в тепло.
Порой небо было не таким серым, пробивалось солнце, и появлялась пара облаков. Дора и Лука переглядывались.
— Так, le penseur[5]!
— Oh-la-la, а мы высоко взлетели, mademoiselle!
— Но это так, смотри быстрее, пока ветер его не унес или не изменил.
— Не превратил в собор, башня которого разрушена при бомбежке.
— Ты не должен рассказывать историй, это фигуры, а не события! И нет там никакого собора! Нельзя выдумывать. Потому что облака не нужны, если можно просто...
— Да, я вспомнил! Все как тогда!
— Что значит, как тогда?
— Когда всё не по-твоему...
— Что значит не по-моему?
— Ты сразу же начинаешь грустить или реветь...
— Я не реву, даже никогда не плачу!
— Или злишься и не хочешь больше играть.
— Ты ведешь себя по-детски, глупо, я не верю, что ты действительно так думаешь!
Дора отвернулась и с поднятой головой быстро пошла прочь.
— Ну, снова. — Он рассмеялся и крикнул ей вслед: — Пойдем купаться? К утесу?
Лука позволял Доре водить себя по городу и рассказывать.
Сначала она показала ему кладбище на Монмартре. Они провели там бессчетное количество часов: Дора хотела, чтобы он увидел могилу каждой знаменитости, хотя он их и не знал. Дора не могла насмотреться на эти серые холодные камни. В ее голове было полно имен, которые звучали особенно величественно, потому что их произносила она.
Затем последовал целый ряд достопримечательностей, которым, как известно, нет числа в Париже — словно весь город состоит из выдающихся зданий и памятников! За каждой дверью произошло важное историческое событие, в каждом доме родился известный человек! Лука чувствовал усталость при одной только мысли о следующем дне и тех тайнах, которые были не такими уж загадочными, так как большинство из них описаны в путеводителях. Иногда Луке хотелось просто ничего не делать, закрыть глаза, представить себе свои картины. Но Луки не мог не поддаваться очарованию этого неповторимого ни рода, оказавшись в его власти, как Дора и миллионы других людей. Хотя для него важнее всего было то, что это Дорин город.
