конечно, не для парфюма, и стоил он копейки. Одеколон «Шипр» – уже почти роскошь и комильфо.
Ни о каких средствах для снятия продукции парфюмерного ширпотреба слыхом не слыхивали. Этот «макияж» смывался обыкновенным мылом, «Семейным» или «Земляничным», со стойким химическим ароматом, однако на натуральной основе, жире и ланолине, а уж ароматизаторы добавляли от души – запах был стойкий и прогонял любую мошкару. Ленивые девки, приходя поздно домой, иногда и не смывали красоту, она забивала поры, (еще бы! такое издевательство!), появлялись угри, у кого меньше, у кого больше, воспалялась и портили кожу. Я тоже этой антисанитарией грешила, но редко, когда уже совсем позднее время и просто лень одолевала: «ну, не хочу и всё!». Но всё же заставляла себя и, возвращаясь с танцулек, летом раздевалась до пояса (все равно темно!) и полоскалась на общем длинном балконе, где напротив каждой квартиры висел оловянный умывальник с «крантиком»-гвоздиком. Это в теплое время года гигиенические процедуры проводить было проще, а зимой приходилось совершать сложное действо: достать таз, поставить его на бабушкин сундук, налить воды и приступить непосредственно к туалету и все это в темноте, т.к. родители якобы уже спали. Ночью в полной тишине и темноте я плескалась в тазике, по возможности тихонько, но звуки почему-то разносились громкие и через некоторое время раздавался недовольный голос отца: «И чего мыться-размываться! Смотри! Верба вырастет!» Я молчала, быстро закруглялась. Вот зимой-то и приходилось нарушать режим помывочных процедур.
Чтобы пользоваться выше описанной косметикой требовались великая сноровка и осторожность. Употребляли мы ее, конечно, не каждый день (в школу ни Боже мой!), а только на танцы или на свидания. Но даже в такие редкие моменты нужно было быть очень-очень внимательной: тушь, по сути черное мыло, могла попасть в глаза, и тогда прости-прощай выразительность и загадочность, как мы были уверены, взгляда. Приходилось срочно искать воду и промывать слезящиеся глаза, куда уж тут до выразительности и загадочности! Краснота и припухлость век объяснялись соринкой. Да неискушенные мальчишки просто не замечали наших ухищрений, будь ты накрашенная или не накрашенная!
Бумажные румяна, подлость такая, имели свойство вдруг проявляться и проступать сизоватым пятнами на девичьих щеках. Это зависело от качества химической краски и от количества нанесенного цвета. Поэтому мы вскоре забраковали гофрированную бумагу и стали пользоваться остатками помады мам и старших сестер. Пудра же «Кармен» вдруг начинала собираться в комочки, если чуть вспотеешь на танцах, или, наоборот, осыпаться на платье в виде перхоти! Иногда мы наспех подкрашивались где-нибудь в укромном уголке, потому что если, не дай Бог! родители увидят наши упражнения с внешностью, то обязательно заставят умыться, а то и вообще не пустят на гулянку. Да и результат таких спешных украшений бывал отрицательным, поэтому чаще всего, плюнув на всю красоту, уходили без макияжа. Но право делать настоящий маникюр, правда, с бесцветным лаком и в настоящей парикмахерской, я выторговала себе дома, хоть и с некоторым скандалом.
Курьяновой же меня нарекли в 17 лет, о чём я тогда и не помышляла.
Итак, школа окончена. Что делать с аттестатом? Кто не знал, шли либо в строительный, либо в экономический. В оба нужно было сдавать математику и физику. Но я не хотела быть ни строителем, ни бухгалтером (вот уж заблуждение!) и поэтому решила подать документы в пединститут на филологический факультет. У моего друга проблем с поиском профессии не было. Что ожидает учащихся специальной школы ВВС, они знали ещё три года назад при поступлении: летное училище – и вот ты молодой лётчик! Ребята очень гордились этим, со знанием дела щеголяли авиационными терминами, рассуждали о преимуществах того или иного училища, в отличие от нас, девушек, полных исканий и смятения.
А в 1954 г., в год окончания школы, какому-то военному министру видимо было необходимо пристроить своего сынка в военное заведение (ну, не в училище же бедному дитятке идти учиться!), поэтому по военному ведомству был издан приказ, разрешающий школьникам, имеющим золотую медаль, без экзаменов, только с собеседованием, поступать в институты Министерства обороны. Собеседования типа: кто секретари Коммунистической партии в странах социалистического содружества, да какие столицы стран этих содружеств. Такие вопросы и у не медалистов от зубов отскакивали. Да какой моральный облик у самих поступающих – какой мог быть неморальный облик у этих пацанов ?– «нет, не был, не судим, не привлекался, родился между молотом и наковальней», все поголовно из рабоче-крестьянско-служащих семей. А характеристики нам всем писали чуть ли не под копирку. Ребятам просто повезло: вот и мой Витёк со своей золотой медалью попал под этот расклад, должен был ехать в Москву и учиться в Военно-воздушной инженерной академии им.Жуковского. Ребятам-то повезло, а вот офицеры, прослужившие в частях и собирающиеся поступать в академию на общих основаниях с сумасшедшим конкурсом, были очень недовольны. Какие-то мальчишки 17-18 лет будут поступать, видите ли, на основании «собеседований», а они, служилые офицеры, должны сдавать школьную программу, которую благополучно забыли ещё несколько лет назад! Вот поэтому на курсе вместе с мальчишками учились взрослые люди, и, конечно, им было трудно угнаться за нахальными школьниками в теории. Вместе с Витей, например, учился будущий космонавт Владимир Комаров, на курс старше – будущий чемпион мира тяжеловес Юрий Власов, красавец и умница.
Конечно, это была редкостная везуха для Курьянова В.И. Но тут его подружка Галочка, т.е. я, вдруг заявляет с полупрезрительной усмешечкой:
«Фи! Так ты не лётчиком будешь?» – и Витя после моего уничижительного вопроса мчится к начальнику школы и требует, чтобы его вместо Москвы и Высшей военной академии им.Жуковского направили в лётное училище в Тьму-Таракань осваивать так необходимую ему и его придурашной подружке Галюне профессию лётчика. Начальник школы вправил будущему инженеру мозги, и вот Витя едет в Москву, предварительно спланировав свои будущие отношения со мной: берёт с меня слово, что я его буду ждать, и на третьем курсе, когда им присвоят офицерские звания, мы поженимся. Четко и ясно.
«Ждать? Ха-ха! Ну, ладно!» А мои планы? Как и где Я буду учиться (или не буду?) Витя почему-то о них не спросил. Вот, действительно, почему? И почему, делая такое серьезное заявление, не сказал, что любит меня? Правда, я его сама настырно выпытала: «А ты любишь меня?» На что Витя смущенно пробормотал: «Ну, люблю!» Видимо, он считал, что если предлагаешь пожениться, то автоматически признаешься и в любви. А, может, высоких слов стеснялся. Сейчас прямо не верится, что это было так давно, 50 с лишним лет,
