Мур улыбнулся, сообразив, где именно родились эти образы. Из стихов Юнгера «Приют бездомных собак» понравился ему больше всего.
— Довольно, — сказал он машине.
Мур заказал легкий завтрак и за едой думал о Юнгере. Однажды они долго беседовали друг с другом. Когда это было? В две тысячи семнадцатом? Да, в День Освобождения труда, во Дворце Ленина.
Водка там текла рекой… И, словно кровь из рассеченных артерий инопланетных чудовищ, били вверх фонтаны сока — фиолетовые, оранжевые, зеленые, желтые, — подобно зонтикам раскрываясь под сводами Дворца. Драгоценностей, сверкавших на гостях, хватило бы, чтобы уплатить выкуп за эмира. Устроитель Бала, премьер Корлов, похожий на гигантского заиндевелого Деда Мороза, являл собой само гостеприимство. Стены танцевального зала были изготовлены из поляризованного монокристалла, и окружающий мир то вспыхивал, то гас. «Как реклама», — съязвил Юнгер, который сидел на вращающемся табурете, положив локти на стойку бара. Когда Мур приблизился, Юнгер повернул голову и уставился на него мутным взглядом совы-альбиноса.
— Кого я вижу! Это же сам Альбион Мур! — Он протянул руку. — Quo vadis[40], черт бы вас побрал?
— Водка с виноградным соком, — обратился Мур к ненужному бармену, стоявшему на посту возле миксера. Нажав две кнопки, бармен придвинул бокал к Муру по красному дереву стойки.
— За освобожденный труд, — произнес Мур, салютуя Юнгеру бокалом.
— За это и я выпью. — Поэт наклонился вперед и набрал на клавиатуре миксера собственную комбинацию букв и цифр.
Бармен фыркнул. Мур и Юнгер чокнулись и выпили.
— Они… — палец Юнгера описал дугу, — обвиняют нас, будто мы совершенно не интересуемся тем, что происходит вне Круга.
— Ну что ж, я нахожу это справедливым.
— Я тоже, но обвинение можно дополнить. Нам точно так же наплевать и друг на друга. Если честно, много ли у вас знакомых в Кругу?
— Могу по пальцам пересчитать.
— Я уж не спрашиваю, с кем из них вы на «ты».
— Что ж тут странного? Мы много путешествуем, к тому же перед нами — вечность. А у вас много друзей?
— Одного я только что прикончил, — проворчал поэт и потянулся к миксеру. — А сейчас смешаю себе другого.
Мур не был расположен ни к веселью, ни к унынию. К какому из этих состояний может привести общение с Юнгером, он не знал, но после злополучного Бала в «Сундуке Дэви Джонса»[41] он жил будто в мыльном пузыре, и ему не хотелось, чтобы в его сторону направляли острые предметы.
— Никто вас не неволит, — холодно произнес Мур. — Если Круг вам не нравится, уходите.
Юнгер погрозил ему пальцем.
— Ты плохой tovarisch. Забываешь, что иногда человеку необходимо поплакаться в жилетку бармену или собутыльнику. Впрочем, ты прав — сейчас не те времена. С тех пор как появились никелированные «барматы» — да будут прокляты их экзотические глаза и коктейли, смешанные «по науке»! — некому стало излить душу.
Заказав «бармату» три коктейля, он выстроил бокалы на блестящей темной поверхности стойки.
— Испробуй! Отпей из каждого бокала! Спорим, ты не отличишь их друг от друга без карты вин.
— На «барматы» вполне можно положиться, — возразил Мур.
— Положиться? Можно, черт бы их побрал, если ты имеешь в виду увеличение числа неврастеников. Лучше их с этой работой никто не справится. Знаешь, когда-то за кружкой пива человек мог выговориться… Твои надежные миксеры-автоматы лишили его этой возможности. А что мы получили взамен? Клуб болтливых извращенцев, помешанных на переменах? О, видели бы нас завсегдатаи «Русалки» или «Кровожадного Льва»! — вскричал Юнгер с фальшивым гневом в голосе. — Все-таки какими баловнями судьбы были Марло и его приятели!
Он печально вздохнул и заключил:
— Да, выпивка тоже не та, что прежде.
Международный язык его отрыжки заставил бармена отвернуться, но Мур успел заметить брезгливую гримасу на его лице.
— Повторяю, — сказал Мур, — если вам здесь не нравится, уходите. Почему бы вам не открыть собственный бар, без автоматов? Думаю, он бы пользовался успехом.
— Пошел ты… не скажу куда. — Поэт уставился в пустоту. — Впрочем, я, может быть, так и сделаю. Открою бар с настоящими официантами…
Мур повернулся к нему спиной и стал смотреть на Леоту, танцующую с Корловым. Он был счастлив.
— Люди вступают в Круг по разным причинам, — бормотал Юнгер, — но главная из них — эксгибиционизм. Невозможно устоять перед призраком бессмертия, который манит тебя из-за кулис на сцену. С каждым годом людям все труднее привлекать к себе внимание. В науке это почти невозможно. В девятнадцатом и двадцатом веках удавалось прославиться отдельным ученым, а сейчас — только коллективам. Искусство настолько демократизировалось, что сошло на нет. А куда, спрашивается, исчезли его ценители? Я уж не говорю о простых зрителях… Так что нам остался только Круг, — продолжал он. — Взять хотя бы нашу Спящую Красавицу, которая отплясывает с Корловым…
— Что?
— Извини, не хотел тебя разбудить. Я говорю, если бы мисс Мэйсон хотела привлечь к себе внимание, ей следовало бы заняться стриптизом. Вот она и вступила в Круг. Это даже лучше, чем быть кинозвездой, по крайней мере не надо вкалывать…
— Стриптизом?
— Разновидность фольклора. Раздевание под музыку.
— А, припоминаю.
— Оно тоже давно в прошлом, — вздохнул Юнгер. — И поскольку мне не нравится, как одеваются и раздеваются современные женщины, меня не оставляет чувство, будто со старым миром от нас ушло что-то светлое и хрупкое.
— Не правда ли, она очаровательна?
— Бесспорно.
Потом они гуляли по холодной ночной Москве. Муру не хотелось покидать теплый дворец, но он изрядно выпил и легко согласился на уговоры Юнгера. Кроме того, он опасался, что этот болтун, едва стоящий на ногах, провалится в канализационный люк, опоздает к отлету ракетоплана или вернется побитый.
Они брели по ярко освещенным проспектам и темным переулкам, пока не вышли на площадь, к огромному по-луразвалившемуся монументу. Поэт сломал на ближайшем кусте веточку и метнул ее в стену.
— Бедняга, — пробормотал он.
— Кто?
— Парень, который там лежит.
— Кто он?
Юнгер свесил голову набок.
— Неужели не знаешь?
— Увы, мое образование оставляет желать лучшего, особенно в области истории. Древний период я мало-мальски…
Юнгер ткнул в сторону мавзолея большим пальцем.
— Здесь лежит благородный Макбет. Король, предательски убивший своего предшественника, благородного Дункана. И многих других. Сев на трон, он обещал подданным, что будет милостив к ним, но славянский темперамент — явление загадочное. Прославился наш герой в основном благодаря своим красивым речам, которые переводил поэт Пастернак. Но их давно уже никто не читает.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
